vpered.org.ru/theory23.html. - дискуссия. - тезисы сопротивления.

Леонид Плющ (в центре) и Жан-Жак Мари (справа) Вена, январь 1976 г.

Превратности судеб советского антисталинского инакомыслия
Мало для кого в Советском Союзе разоблачения, прозвучавшие в докладе Хрущева на ХХ съезде КПСС, были полнейшим откровением. Масштабы и характер сталинских зверств достаточно отчетливо сохранялись в сознании миллионов советских граждан, переживших 30-е годы. Тем не менее, сдвиги в массовом сознании, вызванные двумя волнами «десталинизации» - на ХХ-м и на ХХII съездах, трудно переоценить. Даже публикация миллионными тиражами в партийной печати последних статей и писем В.И. Ленина, распространяемых в 20-е годы нелегально, которые сталинская пропаганда объявляла «троцкистской фальшивкой», не могли не подвигнуть массы советских граждан, в первую очередь молодежь и комсомольцев к новому осмыслению советской истории и возвращению к философским первоосновам марксизма.

Вместе с тем, именно в молодежной среде начала 60-х годов стало генерироваться недовольство неполнотой и конъюнктурностью хрущевской десталинизации, реабилитировавшей в первую очередь «верных сталинцев», попавших в жернова «большого террора», сохранявшей за ближайшими сторонниками Ленина ярлыки «шпионов, предателей дела революции». Любое участие, или хотя бы симпатия внутрипартийным оппозициям 20-х годов оставались с точки зрения хрущевской «фемиды» преступлением без срока давности. Одновременно с этим молодежь не могла не видеть, что подавляющее большинство партаппаратчиков, и, даже прямых доносчиков и палачей, построивших свое благополучие на активном участии в судебных подлогах, исключениях, пытках, продолжает преуспевать и продвигаться по карьерной лестнице.

Именно после ХХII съезда стало оформляться т.н. поколение «шестидесятников» - молодых писателей, поэтов, историков, пытавшихся активно противостоять возрождению сталинизма, проводимому брежневской кликой, отстранившей Хрущева от власти. В дальнейшем большинство «шестидесятников», пройдя через ряд ступеней идейного перерождения, отреклось от своих, взглядов, проникнутых верностью социализму, как от «грехов молодости», но, эта переориентация не в силах перечеркнуть значения их ранних произведений, доминантой которых служило утверждение преданности идеалам Октябрьской революции и большевизма. К этому периоду времени можно отнести пик творчества Варлама Шаламова, сохранившего до конца жизни как последовательный антисталинизм, так и высокий пиетет перед большевистской революцией 1917 года. Даже Солженицын в 60-е годы создал антисталинские, но, отнюдь не антисоветские романы «В круге первом» и «Раковый корпус», тексты которых, ходившие в самиздате, существенно отличались от более поздних редакций, представленных для публикации на Западе. К этому же поколению «диссидентов-шестидесятников», пробудившихся на волне XXII съезда, принадлежал молодой украинский математик, увлекавшийся марксистской философией, Леонид Иванович Плющ.

Истории советского диссидентства ныне посвящены целые тома и многочисленные публикации в Интернет-изданиях. Большая их часть, вполне в духе времени, трактует ее как историю борьбы с «тоталитарным большевистским режимом». Тем не менее, читая труды даже таких, весьма не левых ныне представителей диссидентства, как Владимир Буковский, можно сделать вывод, что эволюция советского инакомыслия вправо, была, как ни странно, более выгодна кремлевскому руководству, нежели та ситуация, если бы оно оставалось на марксистских позициях. Так, Буковский замечает:

«Появление нашего движения представляло для политбюро не только практическую проблему, по и теоретическую головоломку. Хорошо было Ленину - он имел дело с реальным «классовым врагом». Даже у Сталина ещё кое-как сходились концы с концами: по крайней мере, его «враги» родились до революции и сформировались «в условиях буржуазного общества», а значит, могли сохранить в своем сознании «пережитки капитализма». Но как объяснить появление «врага» в бесклассовом социалистическом рае? Ведь большинство из нас родилось и выросло уже в условиях, созданных по их же рецептам. Мы были, говоря образно (а иногда и фактически), их же дети».

Одним из методов «решения» этой проблемы явилась репрессивная психиатрия, цель которой была двоякой – 1) выставить хотя бы часть диссидентов в глазах общественности как сумасшедших, 2) сломить их самих морально и физически.

Сохранение советского инакомыслия как марксистского антисталнского течения, поставило бы перед кремлевской бюрократией «новобранцев 1937-го года» трудно разрешимую задачу - или постоянно защищаться от справедливой критики, которая находила бы отклик в общественном мнении СССР, или вновь возвращаться на рельсы масштабного террора. Напротив, создание «прокапиталистического» реноме советских диссидентов по замыслу кремлевских идеологов, должно было дополнить эффект репрессивной психиатрии, облегчить задачу изоляции инакомыслящих, лишения их симпатий широких масс и общественной поддержки, превращения их в отщепенцев. Эта же тактика, но по другим соображениям, вполне устраивала и западные идеологические центры, заинтересованные в именно такой идейной эволюции советского диссидентства. Создается впечатление, что спецслужбы тогдашнего СССР и США создали в отношение советских инакомыслящих марксистов негласный (но, возможно, реальный) план действий. Думается, изучение истории нафаршированных двойными агентами эмигрантских организаций, типа НТС предоставит немало фактологии, уточняющей историю диссидентского движения в СССР и Восточной Европе.

Пока предоставим вновь слово Владимиру Буковскому: «…Так появился в нашей жизни пресловутый НТС - Народно-трудовой союз российских солидаристов, связь с которым КГБ пыталось всеми правдами и неправдами «пришить» буквально каждому. Изъятие на обыске даже самой невинной книги, изданной издательством НТС, «Посевом», могло оказаться достаточным для такого обвинения. По крайней мере, этот факт непременно был бы размазан в печати, как если бы только из-за того вас и посадили. И как было от этого отвертеться, если почти до середины 70-х других русских издательств на Западе практически не существовало? Рукопись, переданная за границу даже через случайного туриста, непременно попадала в НТС.

Соответственно, и доклады КГБ, и послания ЦК ссылались на НТС как на «один из» подрывных центров (других примеров, однако, не приводя ввиду их отсутствия), приписывая ему самые изощренные происки, а советская пропаганда раздула его деятельность до каких-то мифических масштабов. Как мы помним, даже политбюро, решая судьбу Солженицына, не преминуло упомянуть его «контакты с НТС» как нечто особо зловещее. Поди, пойми, верили они в это или нет? В сознании советских людей - наверху ли, внизу ли - НТС представлялся этаким гигантским суперспрутом, вездесущим и всемогущим. Дьявол во плоти, да и только.

В реальной жизни НТС представлял из себя ничтожную эмигрантскую организацию с сомнительным прошлым, подозрительным настоящим и неопределенным будущим. Созданный в 1930 году в Югославии профашистски настроенной эмигрантской молодёжью (сначала он назывался Национально-трудовой союз нового поколения и находился под сильным влиянием идей Муссолини), в годы войны он сотрудничал с немцами (через Абвер), в частности издавая газеты на оккупированных немцами территориях России.

После войны в числе прочего имущества НТС достался американцам и англичанам и в разгар "холодной войны" вплоть до смерти Сталина использовался для засылки разведгрупп в СССР, вербовки агентуры и сбора информации. Уже тогда ряд провалов их групп заставил многих подозревать инфильтрацию КГБ на самом высоком уровне. В результате к 1955 году произошел раскол, практически уничтоживший организацию. К нашему времени оставшиеся две-три сотни членов влачили жалкое существование, искусственно поддерживаемые и КГБ, и ЦРУ в качестве организации - двойного агента.

Вначале, в 60-х, не знали всего этого и мы. Зато в КГБ отлично ведали, что творят. Там прекрасно понимали, что никакого отношения к НТС мы иметь не можем хотя бы уж потому, что по своей сути были совершенной ему противоположностью. Если НТС был организацией сугубо подпольной, централизованной да к тому же ставящей своей задачей вооруженную борьбу с советским режимом, призывающей к революции, наша позиция была подчеркнуто открытой, ненасильственной, даже легалистской, а от создания организации или даже организационных структур мы принципиально отказывались. Но в том-то, видимо, и была, с точки зрения КГБ, ценность идеи «связать» нас с НТС: лучшей компрометации и придумать нельзя».

Эти пассажи из воспоминаний Буковского ценны, прежде всего, тем, что автор проницательно вскрывает и мотивы и методы борьбы бюрократии с инакомыслием (методы, к сожалению, во многом увенчавшиеся успехом). Главным орудием, как и в сталинские времена, оставалась амальгама – попытка связать воедино инакомыслящих марксистов с действительными врагами Советской власти. Беспокойство кремлевской бюрократии было не лишено оснований. «Ползучая ресталинизация» конца 60-х годов вызвала на первых порах острую реакцию отторжения в самых широких слоях советского общества. На пороге стоял 68-й год и рост антисталинских настроений внутри СССР шел в унисон с ростом левых настроений по всему миру..

Особое впечатление произвело быстро распространившееся по Москвеписьмо 25-ти виднейших деятелей науки и культуры Брежневу о тенденцияхреабилитации Сталина. Среди подписавших это письмо - композитор Шостакович, 13 академиков (в том числе А.Д.Сахаров), знаменитые режиссеры, артисты,художники, писатели, старые большевики с дореволюционным стажем. Доводы против ресталинизации были выдержаны в духе лояльности (ресталинизация внесет разлад в советское общество, в сознание людей, ухудшит отношения с коммунистическими партиями Запада и т.д.), но протест против возрождения сталинизма был выражен энергично.

Тексты советских диссидентов, ходившие в самиздате, стали проникать и публиковаться за рубежом. Это для брежневского руководства было уже слишком. Судебный процесс над двумя писателями, Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, чьи критические по отношению ко многим реалиям СССР произведения были опубликованы на Западе, закончился приговором подсудимых к 5-ти годам лагерей по статье «антисоветская агитация». Процесс был воспринят многими как возврат к практике судебных подлогов 30-х годов. В стране началась кампания протестов, в которую были вовлечены как представители творческой интеллигенции, так и рядовые граждане. Ответом бюрократии было дальнейшее закручивание гаек. Суд над писателями был всего лишь одним из признаков ресталинизации. В печати все чаще стали появляться произведения, оправдывающие ивозвеличивающие Сталина, а антисталинские высказывания не пропускались.

Усилилось давление цензуры, ослабленное после XX съезда. Эти тревожные симптомы так же вызывали многочисленные протесты, как индивидуальные, так и коллективные

Процесс Юрия Галанскова и Александра Гинзбурга.
В начале 1968 г. петиционная кампания продолжилась. Обращения к властям дополнились письмами против судебной расправы с самиздатчиками: бывшим студентом Московского историко-архивного института Юрием Галансковым, Александром Гинзбургом, Алексеем Добровольским, Верой Дашковой. «Процесс четырех» был непосредственно связан с делом Синявского и Даниэля Гинзбург и Галансков обвинялись в составлении и передаче на Запад «Белой книги о процессе Синявского и Даниэля», Галансков, кроме того, - в составлении самиздатского литературно-публицистического сборника «Феникс- 66», а Дашкова и Добровольский - в содействии Галанскову и Гинзбургу..

Вот тогда на сцену появляется НТС. Буковский, в частности, сообщает факт, что судебный процесс над А. Гинзбургом и Ю. Галансковым был неожиданно отложен и возобновлен после того, как в Москву нелегально приехал курьер НТС с материалами в поддержку обвиняемых. Курьер был, естественно, арестован и приобщен к суду как «вещественное доказательство».

В книге В. Буковского «Психиатрический ГУЛАГ» приводится ссылка на документ КГБ, касающаяся процесса Гинзбурга – Галанскова: «Предварительное следствие закончено, и дело передано в Московский городской суд. В середине декабря оно будет рассматриваться в судебном заседании. (...) Следствием установлено, что ГИНЗБУРГ, ГАЛАНСКОВ (…) через приезжавших в СССР иностранцев поддерживали связь с зарубежной организацией "Народно-трудовой союз" (НТС) и передавали за границу антисоветские, клеветнические материалы, которые публиковались в антисоветской прессе и активно использовались НТС во враждебной Советскому Союзу пропаганде. В частности, ГАЛАНСКОВ передал НТС составленный им антисоветский сборник "Феникс"; ГИНЗБУРГ подготовил так называемую "Белую книгу" с клеветническими материалами о процессе над СИНЯВСКИМ и ДАНИЭЛЕМ, которая ГАЛАНСКОВЫМ была переправлена за границу и опубликована там в журнале НТС "Грани". (...) Учитывая политический характер процесса, а также то, что вокруг ГИНЗБУРГА и его сообщников ведется антисоветская кампания в зарубежной прессе, имеется в виду процесс провести закрытым». (http://hvp.by.ru/gulag.htm

На суде и Гинзбург и Галансков отвергли обвинения в своей связи с НТС и более того, в ходе судебного заседания не было предоставлено никаких убедительных фактов, что связь обвиняемых с нелегальными центрами антисоветской эмиграции вообще имела место. Подсудимые были осуждены по статье «антисоветская агитация». Тем не менее, как и в старые добрые времена, политический процесс над Гинзбургом и Галансковым не достиг бы своих целей без организованной кампании в печати. В газете «Комсомольская правда» появилась статья некоего Овчаренко под названием «Лакеи» в которой автор не скупился на эпитеты в адрес «продавшихся белогвардейцам отщепенцев». Ответом на публикацию было открытое письмо матери подсудимого Александра Гинзбурга, в котором она, обращаясь к автору статьи, указала, что в имеющихся в ее распоряжении документах процесса не представлено ни единого факта, доказывающего то, что ее сын был платным агентом НТС, не представлено ни единого доказательства конспиративной деятельности подсудимых. Суду не было предъявлено ни листовок, ни других конспиративных документов, указывавших на то, что ее сын был тайным агентом. Мать Гинзбурга обращалась к главному редактору газеты с требованием дать разъяснения по поводу публикации. Письмо, естественно, осталось без ответа.

(Письмо матери А. Гинзбурга главному редактору «Комсомольской правды» опубликовано в издании «L’affaire Guinzbourg – Galanskov» (dossier reuni et presente par Jean-Jacques Marie et Carol Head) Seul, Paris, 1969

«Декабристы разбудили Герцена», или «Леонид Плющ вступает в борьбу».
Вторым откликом, распространенным в «Самиздате» было письмо мало кому тогда известного киевского математика Леонида Плюща. Выдержки из его текста приведены ниже:

«У меня перед глазами 28-й номер Вашей газеты и письмо протеста, написанное матерью Александра Гинзбурга, направленное против клеветнической по ее словам статьи в 28-м номере газеты. Еще одно,- пресса, подвергаемая цензуре, «дрожащая как собачий хвост» по выражению Маркса и самиздат, свободный от цензуры, опять находятся лицом к лицу. Проблема заключается в том, чему верить? Очень трудно провести прямую верификацию. Кто же предоставит доступ к материалам процесса Гинзбурга- Галанского. Остается одно – непрямая верификация. Я хочу объяснить, почему я не доверяю официальной версии.

Аргумент первый.

Уже давно наша печать не вызывает никакого доверия. Газетные колонки о «врагах народа» ныне уступили место маленьким скромным статьям о «героях революции и гражданской войны, павших жертвами необоснованных репрессий». «Барабанный бой» о «расцвете советской деревни» сменился робкими намеками о миллионах крестьян, умерших во время искусственно созданного голода в 30-х годах на Украине (того, который осудил герой революции и гражданской войны Федор Раскольников). После портретов Тито в качестве «агента гестапо» последовали украдкой брошенные извинения в адрес югославской компартии. Добавим сюда кампанию проработки Пастернака, которая ускорила его смерть, бессмысленную вакханалию, перешедшую в «крестовый поход» против культуры в 1963 году; восхваления «нашего дорогого Никиты Сергеевича» сменились злобной кампанией против «волюнтаризма» …. Этот поток лжи, начавшийся с конца 20-х годов, никогда полностью не прекращался, даже в эпоху т.н. «оттепели», между ХХ и ХХII съездами, коротким периодом, когда Хрущев балансировал над полуправдой. Самиздат противостоит этому потоку лжи. Поэтому, есть причина верить письму матери Гинзбурга, «Апелляции к мировому общественному мнению», Л. Богораз и П. Литвинова, Апелляции к представителям науки, культуры и искусства «Против возрождения сталинизма», которую подписали Илья Габай, Юлий Ким и Петр Якир. …..

Аргумент второй:

Если бы процесс Гинзбурга проводился в соответствии с законом, никто бы не опасался публичной огласки, и «Комсомольская правда» могла бы опубликовать письмо матери Гинзбурга и публично, с фактами в руках, показать его несостоятельность. Но, к сожалению, времена, когда большевики могли сказать: «мы не боимся правды, потому что она работает на нас», прошли. Современные «незаконнорожденные» наследники, термидорианцы Октябрьской революции (истинные наследники Октября были истреблены Берией в сталинских застенках) боятся правды. Самое большое, на что они способны, это перекраивать, урезать и соединять куски из цитат «классиков». ….

Аргумент третий

Лживый характер статьи Овчаренко становится ясным каждому, кто имеет «опыт прошлого». Ваша газета представляет Гинзбурга и Галанского как «наемных агентов» НТС, замешанных в «тайные заговоры» … И в этой же газетной статье указано, что их «произведения», направленные за границу, были подписаны собственноручно. Как же насчет конспирации? За сорок лет Термидора можно было бы научиться хотя бы врать. … Мне жаль тех, кто подписал публичные письма в «Комсомольскую правду», осуждающие Гинзбурга и Галанского 28 февраля 1968 года. Они не ведали что творили. Возможно, потом им будет стыдно как и тем, кто когда-то участвовал в манифестациях, требуя «с негодованием» осудить на смерть соратников Ленина. Конечно, это не «Черная Сотня», это наследники той старой женщины, которая поднесла вязанку хвороста к костру Яна Гуса. Мне жаль тех, кто не знает и не желает знать того что было, и того, что случается в их собственной стране. В «Открытом письме Сталину» Федор Раскольников писал, что люди осудят его за все то, что он сделал с нашей революцией. Я надеюсь, что придут те времена, когда Сталин и его лакеи будут осуждены по законам нашей страны, Но тогда будут осуждены по законам чести все клеветники и фальсификаторы, включая редакторов «Комсомольской правды». В соответствии с этими законами вы уже заслужили звание лакеев и лжесвидетелей, презираемых всеми честными людьми».

Текст открытого письма Леонида Плюща в газету «Комсомольская правда» воспроизводится по французскому изданию “L’affaire Pliouchtch”, dossier reuni par Tania Mathon et Jean-Jacques Marie (Seul, Paris, 1976)

Реакция на письмо не заставила себя ждать. В июле 1968 года Плюща увольняют из института кибернетики, а после его участия в группе по защите прав человека в СССР, арестовывают и после закрытого следствия помещают в психиатрическую больницу особого режима в Днепропетровске. Семья Плюща остается фактически без средств к существованию.

Жан-Жак Мари: «Троцкисты против кремлевской бюрократии»
«В международном троцкистском движении 50-60-х годов были разные взгляды на послесталинский СССР. Наше течение защищало советских инакомыслящих исходя из следующих мотивов: а) мы понимали, что природа правящей касты в СССР принципиально не поменялась со смертью Сталина, и бюрократия как и до войны, осталась помощником буржуазии против революции, а, следовательно, правой опасностью. б) мы знали, что хотя среди советских инакомыслящих были такие, как Солженицын, чьи правые взгляды секретом не были, само движение диссидентов тех лет было в основе антисталинским, а не антибольшевистским, а, следовательно, жертвой бюрократической касты. Как вообще мы узнали о Леониде Плюще? В 1974 – 1975 годах я писал книгу о деле советских диссидентов А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, в которой разбирал подробно роль НТС и Посева в этом деле. Плющ написал письмо в защиту Александра Гинзбурга и направил его в одну из советских центральных газет, «Известия», или «Правду». В письме он критикует суд, одновременно утверждая, что он марксист. Через самиздат письмо попало к нам. Потом мы узнали о его аресте и помещении в психбольницу специального назначения в Днепропетровске. Были протесты ряда общественных деятелей, кажется, даже Андрея Сахарова. Среди нас был молодой математик, троцкист Мишель Бруэ, сын историка Пьера Бруэ. Плющ также был математиком. Поэтому мы создали комитет математиков, вовлекая в него ученых самых разных стран мира, в том числе, обладателей престижных премий в этой области. Мы старались превратить эту акцию в общеполитическую кампанию. Комитет организовал делегацию в советское посольство в Париже. Я был в числе делегатов. Нас приняли. Помню, мы ждали 1-го, или 2-го секретаря посольства и листали брошюры, которые лежали в зале для посетителей. Значительная часть была посвящена борьбе против троцкизма, в частности, книги пресловутого Басманова.

Математики подали обращение об освобождении Плюща с подписями ученых многих стран мира. В ноябре 1975 года мы организовали митинг. Даже передовая статья в газете «Юманите» за подписью главного редактора была посвящена Плющу. Смысл ее был такой: «если он не сумасшедший, его надо освободить». Синхронно с этим я тогда переводил книгу В. Буковского о репрессивной психиатрии. Она имела определенный резонанс, что, возможно и повлияло на публикацию в «Юманите». Мнение ФКП советские «товарищи» полностью игнорировать не могли. Четыре недели спустя Леонид Плющ был освобожден и депортирован на Запад. Мы с Мишелем Бруэ выехали в Вену, чтобы встретить там Плюща с семьей. Нам помогала министр юстиции Австрии, социал-демократка и член «Эмнисти Интернешнл». С ее помощью и с разрешения австрийского правительства Плющ с семьей приехал в Вену на поезде, мы встретили его на вокзале. В гостинице «Моцарт», где мы и он должны были расположиться, ко мне вдруг подошел человек, представившийся как Мишель Гордей, корреспондент газеты Франсэ Суар. Я в свою очередь объявил себя корреспондентом какой-то провинциальной французской газеты. «Знаете, господин Мари, - спросил мой собеседник, - я слышал, что в связи с делом Плюща в этой же гостинице остановились два французских троцкиста. Как можно их опознать»? «Ну, - ответил я, - они, наверное, хорошие конспираторы и опознать их будет не просто».

Когда чуть позже я вместе с помогавшей нам министром юстиции навестил Плюща в его номере, туда через пять минут вошел человек, свободно говорящий по-русски, представившийся как президент фонда имени Льва Толстого. Он приветствовал Плюща, сказав, что готов помочь с жильем и даже платить 1000 долларов в месяц, и в таком случае, необходимости ехать во Францию для него нет. Министр, отведя меня в сторону, шепотом пояснила, что этот человек, официально известный под фамилией Фауст, «доктор Фауст», является ни кем иным, как резидентом ЦРУ в Австрии. Тем не менее, Плющ почти сразу уехал с нами во Францию. Его жена Татьяна уже тогда была сторонницей Солженицына, но, противодействовать контактам с нами пока что не имела возможностей. В Париже мы временно поселили Плюща в квартире Мишеля Бруэ. Позже профсоюз учителей выхлопотал Плющу квартиру Впрочем, в Ле Фигаро почти сразу появилась статья, что советский диссидент Леонид Плющ, покинув советскую тюрьму, сразу же попал в застенки французских троцкистов, где они его насильно удерживают. Когда мы приехали в Париж и Вены, у дома Бруэ нас уже ждал человек, говорящий по-английски. Он представился как канадский сенатор украинского происхождения. «Я просил бы Вас только об одном, от имени себя и моих друзей, - сказал он Плющу, - Не говорите нигде, что Вы марксист». С участием Леонида Плюща мы создали Комитет против репрессий, в защиту профсоюзных и политических прав. Он, хотя и во много раз меньшем составе, действует до сих пор. Леонид Плющ написал мемуары «На карнавале истории», которые я перевел на французский язык и они были изданы в Париже …».

Хронология «дела Плюща»
Март 1968 г. – открытое письмо Л. Плюща в «Комсомольскую правду» по «делу Гинзбурга- Галанского»

Июль 1968 г. – уволен из Института кибернетики, где он работал с сентября 1962 года.

Май 1969 года – работает в качестве рабочего-брошюровщика. Подписывает в качестве основателя группы в защиту прав человека в СССР открытое письмо в ООН.

Июнь 1969 года уволен с должности брошюровщика

15 января 1972 года арестован за «антисоветскую агитацию»

28 – 29 января 1973 г. Процесс Л. Плюща в Киеве

Июль 1973 г. Плющ помещен в психиатрическую больницу специального назначения в Днепропетровске.

Январь 1974 года Создание международного комитета математиков в защиту Л. Плюща

8 февраля 1974 года – делегация французских математиков посетила советское посольство в Париже и от лица 500 своих коллег потребовала освобождения Л. Плюща.

Август – сентябрь 1974 г. Во время всемирного конгресса математиков в Ванкувере, 900 его участников подписали петицию за немедленное освобождение Л. Плюща.

Апрель 1975 г. Медицинская комиссия в Днепропетровске признала, что Л. Плющ болен «параноидной формой шизофрении».

23 апреля 1975 г. «День Леонида Плюща». Международная конференция «Комитета математиков» и «Международной амнистии» в Париже.

25 октября 1975 г. Призыв к освобождению Л. Плюща появился в редакционной статье «Юманите».

8 января 1976 года. Л.Плющ покидает психиатрическую больницу в Днепропетровске.

10 января 1976 года Л. Плющ приезжает в Вену.

11 января 1976 года с семьей переезжает в Париж

(воспроизводится по французскому изданию “L’affaire Pliouchtch”, dossier reuni par Tania Mathon et Jean-Jacques Marie (Seul, Paris, 1976)

«На карнавале истории» Главы из воспоминаний Леонида Плюща
Воспоминания Леонид Плющ стал писать вскоре после своего приезда во Францию, где они были переведены и изданы в 1977 году. Позже они были переведены на ряд других языков. Публикация книги «На карнавале истории» на территории бывшего СССР (в Киеве) при участии Л. Плюща, давно пересмотревшего к тому времени свои взгляды, произошла в 2002 году. Ниже мы приводим фрагменты из данной книги, русский текст избранных глав которой выложен на Интернет-сайте «Сахаровского центра». http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages.xtmpl. Отдельные отрывки, отсутствующие в публикации «Сахаровского центра», воспроизводятся по французскому изданию Pliouchtch “Dans le carnival de l’histoire” (Seul, Paris, 1977)

«Юность»
ХХ съезд и Венгерская революция 1956 года принесли почти во все крупные университеты дух свободы. Возникали легальные и полулегальные организации, которые были быстро ликвидированы. Мы, студенты первого курса Одесского университета не могли судить о венгерской революции, кроме как по материалам газет. Тем не менее, дух свободы дошел и до нас. Это выразилось в издании стенгазеты под названием «Мысль» с эпиграфом из Декарта «Cogito ergo sum». Два первых номера газеты вызвали большой интерес в студенческой среде. Мы обсуждали джаз, Есенина, футуристов. Я готовил статью для третьего номера, когда узнал, что партийное бюро факультета на последнем заседании осудило стенгазету «за пропаганду буржуазных взглядов». Одним из ведущих аргументов было то, что газета вместо «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» использует афоризм «философа-идеалиста». Это решение меня очень задело. Я остановил секретаря комсомольского бюро факультета и требовал от него объяснений запрета стенгазеты. «Видишь ли, - ответил он мне, - редакторы стенгазеты это стиляги, они заодно со спекулянтами». К сожалению, на тот момент объяснение меня удовлетворило. На 4-м и 5-м курсах были организованы комсомольские собрания, где редакторы «Мысли» были исключены из комсомола и затем отчислены из университета ….

Мы через прессу прямо обратились к XIII съезду Комсомола. Группа студентов-комсомольцев факультета, к которой я принадлежал, написала съезду письмо. Мы осуждали формализм в работе комсомола, подчеркивали, что большая часть комсомольцев не принимает никакого участия в общественной жизни, позорит своим образом жизни звание молодого коммуниста. Мы предлагали провести беспощадную чистку рядов комсомола от всего мелкобуржуазного сброда, ужесточить условия приема в комсомол. Среди прочего в письме были различные предложения, иногда несуразные, имевшие цель направить Комсомол на выполнение дел, достойных его имени и способные поднять энтузиазм его членов. Среди прочего мы предлагали задействовать молодых коммунистов для сбора средств на постройку космической ракеты.

После внутренних дискуссий мы вовлекли в наше дело секретаря комитета комсомола факультета. Он написал постскриптум к нашему письму, выразив собственное мнение, еще более либеральное, чем наше. Мы ожидали ответа ЦК Комсомола состоянии большого волнения, которое заставляло биться наши сердца; мы предполагали, что Центральный Комитет ВЛКСМ обсудит наши предложения по существу, и они будут включены в обсуждение на съезде. Дни, предшествующие съезду мы провели в состоянии возбуждения и нетерпения. Но, съезд начался, и ничего близкого к поднятым нами проблемам мы не услышали. Единственное что снова и снова повторялось, это грандиозные достижения комсомола на целине. Но, от своих товарищей мы знали, что эти «блестящие успехи», не что иное, как демагогия, предназначенная для заполнения первых страниц журналов.

Немного позже на семинаре по истории КПСС преподаватель попросил нас прокомментировать решения XIII съезда комсомола. Я встал и квалифицировал эти заседания как «съезд болтунов». После занятия преподаватель отозвал меня в сторону и, глядя через очки, сказал: «Такие слова, молодой человек, могут принести Вам большие неприятности». Я гордо отвечал: «Эпоха Сталина закончилась, и теперь каждый может говорить то, что думает!» Он в ответ только пожал плечами.

На 4-5 курсе я полюбил стиль Ленина. Настойчивое повторение одной и той же мысли является способом всестороннего ее рассмотрения и диалектического развития. Известный украинский критик, ныне политзаключенный, Евгений Сверстюк уподоблял этот способ изложения мысли Ленина спирали, которая ввинчивается в мозг слушателя или читателя. Ленину удавалось таким способом доносить до массового читателя очень сложные идеи. У Сталина и еще более у Мао Цзэдуна этот метод изложения сменился простейшими силлогизмами, которые за счет бесчисленных повторов вдалбливаются в головы людей, как формулы гипнотизера. Ленин, а еще более Маркс, показывают, какая глубокая связь существует между мыслью и формой ее изложения. Когда я впоследствии познакомился с «Философско-экономическими рукописями 1844 г.» Маркса, то был поражен художественной глубиной формул Маркса. Красота стиля Маркса принципиально отлична от притчевого стиля Христа и Ницше. У Маркса — диалектический стиль, в котором тонкая игра слов, подвижность слова, его многозначность отражает диалектическую подвижность мысли, ее многогранность, что в свою очередь отражает диалектику природы и общества. Например, формула «религия — опиум для народа» в советской атеистической пропаганде расшифровывается только как наркотическая, одурманивающая функция религии. И этот смысл действительно есть в этой формуле. Поразительно, что Лев Толстой также пришел к этому выводу в применении к церковной религии (Толстой говорил о хлороформе). Но ведь опиум является также и обезболивающим средством. И в самом деле Маркс, развивая свою мысль, говорит о том, что религия есть «сердце бессердечного мира». Последняя мысль не находит никакого развития в советской официальной идеологии.

Когда я прочитал «Государство и революцию» несколько раз, то более всего меня поразило требование платить любому чиновнику не выше средней заработной платы рабочего. Тогда я не оценил всей важности этого требования для социалистического государства, но само требование настолько резко расходилось с практикой советского государства, что на семинарах по политэкономии я постоянно ставил этот вопрос. Преподаватель постоянно уклонялся от дискуссии на эту тему. Единственным аргументом с его стороны был совет не считать все мысли Ленина абсолютной истиной (Ленин-де тоже мог ошибаться). Такой аргумент был совершенно верным, но я настаивал на требовании Ленина как требовании справедливом (тогда я не понял политического значения этого требования, хотя у Ленина это изложено достаточно ясно и просто). Изложение исторического материализма было на еще более низком уровне, чем политэкономия социализма. Я посетил несколько лекций и семинаров и перестал ходить на них. Преподаватель как-то поймал меня в коридоре и спросил, почему я не посещаю его лекций. Я ответил, что исторический материализм для меня настолько важный предмет, что я не могу мириться с профанацией его. На экзаменах он поставил мне и еще одному студенту «неудовлетворительно». Я ответил ему на все вопросы билета и на дополнительные вопросы. Споткнулся на вопросе о государствах «национальной демократии». Тезисы Совещания рабочих и коммунистических партий по этому вопросу я читал, но определение пропустил….

«XXII съезд КПСС»
Первый год работы в институте был годом XXII съезда КПСС. На этом съезде говорили о сталинизме открыто. Мы впервые узнали многие факты из трагической истории Октябрьской революции. Многим, наконец, стало ясно, что Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и другие ближайшие соратники Ленина были оклеветаны. До сих пор в официальной историографии есть совершенно абсурдное противоречие: с одной стороны, Ленин — гений, непримиримый к врагам, с другой стороны, почти все его соратники — антикоммунисты, ревизионисты, оппортунисты и прочее..

Разоблачение «банды Молотова», или, как ее мягко назвали, «антипартийной группы», было отрадным явлением, но то, что с ними расправились втихую, не дав возможности отстаивать в печати свои взгляды, показало, что методы борьбы внутри партии остались во многом прежними. Я вспоминаю, как еще в Одессе мы узнали об «антипартийной группе». За что их согнали со всех постов, было неясно, но из чувства противоречия мы с товарищем встали на сторону этой группы. Более того, мы впервые, пойдя на выборы, решили вычеркнуть из бюллетеней фамилии неизвестных нам кандидатов и поставить фамилию Молотова. Через некоторое время мы спросили у нашей знакомой, принимавшей участие в проверке и регистрации бюллетеней, не было ли каких-либо происшествий на выборах. «Нет, — отвечала она, — за выдвинутых кандидатов голосовали единогласно».

Через месяц один знакомый историк подробно рассказал нам о деятельности Молотова в сталинские времена. Мы поняли, что всякое участие в выборах глупо (нужно знать, за кого голосуешь, нужно иметь возможность организовать голосование за своего кандидата, а такая организация будет расценена как антисоветская, нужно иметь возможность контролировать регистрацию голосов и много других «нужно»). С тех пор я никогда не ходил голосовать ни за, ни против «блока коммунистов и беспартийных».

Возмутило нас в XXII съезде также то, что говорили главным образом о гибели «выдающихся деятелей партии и государства», а не о гибели миллионов ни в чем не повинных «простых» людей. Совершенно не марксистской казалась концепция «культа личности». Нельзя объяснять сталиниаду только личными качествами вождя и «объективными» причинами — необходимостью борьбы с оппозицией, изоляцией страны и т. д. Очевидно было, что это не просто культ, а возрождение самодержавия на новой классовой и экономической основе. Необходимо было искать классовые корни перерождения революции, а не фиксировать отдельные искривления в руководстве партией и народом. Необходимо было выработать гарантии соблюдения Конституции и принципы новой Конституции.

«Природа СССР»
Было объявлено, что в СССР уже не диктатура пролетариата, а общенародное государство. С позиций классического марксизма это — нонсенс, и следовало дать марксистский анализ такого принципиально нового, неожиданного для марксистской теории понятия. Ведь государство — «машина в руках одного класса для подавления других классов». Общенародное государство — это круглый квадрат. Незаконченность, половинчатость критики Сталина показывала, что во многом КПСС будет идти по проторенному Сталиным пути. Так оно и оказалось. Более того, уже при Хрущеве, буквально через год, начался отход назад, к Сталину. К этому времени все больше появлялось в официальной литературе критических статей о временах Сталина. Большое впечатление произвела книга Эренбурга «Люди, годы, жизнь», в которой было подробно рассказано об уничтожении деятелей культуры, партии, советского аппарата. Смущал несколько поверхностный анализ событий, хотя и было ясно, что Эренбург не имел возможности честно проанализировать прошлое.

Я не разделял фундаментальный тезис Джилласа о появлении нового эксплуататорского класса в СССР. Я считал, что бюрократические чиновники, которые управляют СССР, пока не трансформировались в новый полностью сформировавшийся социальный класс. «Менеджеры» еще не сформировали новый особенный класс и в капиталистических странах. Все они, типа полиции, офицерского корпуса в армии, слоя управленцев предприятий были ни кем иным, как слугами капитализма, который делится с ними частью своей прибыли, и которые выступают против пролетариата в соответствии с этой коррупцией. Подобным же способом т.н. «коллективный капиталист», кем представляется коррумпированное Советское государство, создавал нелегальные прибыли для номенклатурщиков по имени Брежнев, Андропов, Косыгин, прикидывавшихся «слугами народа».

«Голод 30-х годов на Украине»
Вторым произведением политического самиздата было «Открытое письмо Сталину» Федора Раскольникова. Там говорились как о том, что мы уже знали, так и о том, о чем молчала официальная печать (искусственный голод в 33-м году, нежелание помочь испанским республиканцам после поражения революции в Испании и т. д.). Часть этого письма была опубликована впоследствии в газете «Известия». Точка зрения Раскольникова на голод 33-го года как на искусственно созданный поразила меня. Я начал искать тех, кто видел этот голод. Мой дед рассказал мне, что в те времена он был дорожным рабочим и видел в одном из сел самой богатой области Украины гору умерших от голода. Когда рабочие спросили об умерших своего начальника, латышского стрелка времен гражданской войны, тот хладнокровно сказал: «Это кулацкая демонстрация». Знакомый, проводивший в те времена коллективизацию в Сибири, приехал в 33-м году на Украину. Родное село его было почти вымершим. Он зашел к себе в хату. Пусто. Позвал: «Есть ли кто дома?» С печи спустился младший брат, который рассказал, что едят они сейчас кору деревьев, траву, лебеду и ловят диких кроликов. Мой знакомый спросил брата: «А что же вы будете есть, когда кроликов больше не станет?» — «А мама сказала, что если она умрет, чтобы мы ели ее». Этот же знакомый рассказал мне о нескольких случаях людоедства, с которым он столкнулся в те времена. Его рассказы настолько ужасны, что у меня нет сил пересказывать их. Я спросил его о причинах голода. Во-первых, голод начался еще в 1931 году. И начался он тогда по двум причинам. Середняки и кулаки не хотели идти в колхоз. Стали проводить изо дня в день собрания, на которые насильно сгоняли крестьян. На этих собраниях ставили вопрос так: «Кто против колхоза, тот против советской власти. Проголосуем. Кто против колхоза?» Смельчаков почти не оказывалось. В колхозы пошли 90-100°/о (это частично показано в «Поднятой целине» Шолохова). Зная о том, что им придется сдавать в колхоз лошадей и коров, крестьяне стали резать животных. Лошадей многие жалели и потому просто отпускали в поле. По всей Украине бегали одичавшие голодные лошади. В ответ на эти действия крестьян власти усилили экономический и полицейский нажим. Помимо общего государственного налога ввели дополнительный, который назначался сельсоветами. Председатель сельсовета нередко облагал налогами своих личных врагов, невзирая на степень их зажиточности. Если крестьянин не сдавал зерно по этому налогу, к нему приходили активисты и производили обыск. Так как активисты были односельчанами облагаемого налогом, то им нетрудно было найти запрятанное зерно. Если зерно находили, то специальными палками разрушали трубу на хате — в знак того, что здесь живет кулак или подкулачник, саботирующий мероприятия советской власти. Налог могли наложить на того же человека во второй или третий раз — пока у него не исчезнет весь хлеб.

«Пражская весна»
Новый, 1968 год начался счастливо. Слушая по радио новогоднее «Обращение к народу» вождя (то ли Брежнева, то ли Косыгина, то ли кого другого), мы весело смеялись над ним: земля уже шатается под ними, из Чехословакии уже доносится запах весны.

Мы почти ничего не знали о предшествующих весне событиях — лишь отрывки. Я мог бы сейчас использовать весь имеющийся на Западе материал о событиях в ЧССР 1967-1968 годов. Но для анализа эволюции взглядов интеллигенции имеет смысл писать лишь о том, что мы знали в то время, что влияло на участников демократического движения в Киеве (москвичи знали гораздо больше). Я не хочу даже проверять точность тех или иных сведений, что мы имели тогда. (Ведь часто в СССР на людей, на их поведение и взгляды сильное воздействие оказывает неточная информация. Это неизбежно, даже если стремишься пользоваться только достоверной информацией: так мало доступа к ней, так малы возможности проверки сведений.)

Поляк, приехавший в Киев, рассказал о том, что их молодежь и интеллигенция стали выступать с демократическими требованиями. Давление было настолько сильным, что Гомулке пришлось прибегнуть к старому, испытанному средству — к антисемитской пропаганде среди рабочих. И это дало некоторые плоды, частично изолировав интеллигенцию («жидов» или «жидовствующих поляков»).

Под напором интеллигенции и словацких патриотов часть коммунистов в руководстве КПЧ выступила против диктатуры Новотного, сняла его с поста руководителя партии и заменила Дубчеком. Новотный остался президентом (в «социалистических» странах руководитель партии выше по своему значению, чем президент или премьер-министр, т.е. представитель части населения обладает большей властью, чем формальный представитель всего народа; в ЧССР в 68-м году этот антидемократизм помог демократизации). Генерал Шейна попытался совершить военный переворот против ЦК партии, но офицеры и солдаты не поддержали его, и он вынужден был бежать ... в США. Не в СССР, т.к. он понимал, что битая карта не заинтересует Брежнева и он может продать его Дубчеку. О Шейне мы прочли в случайно попавшейся чехословацкой газете. О всех новостях Пражской весны по утрам я рассказывал в лаборатории. Все с интересом следили за событиями. Утром, когда я узнал о Шейне, я поздравил всех с победой Дубчека:

— Шейна забил кол в могилу Новотного, он доказал, что сталинисты продают коммунизм на каждом шагу. Новотному не быть президентом. И дальнейшие события подтвердили это. Застрелился связанный с Шейной зам. министра обороны. Новотный потерял всякую власть вначале фактически, затем юридически.

Но радостное ощущение весны омрачалось слухами о процессе над Галансковым, Гинзбургом, Лашковой и Добровольским. Мы получили письмо Ларисы Богораз и Павла Литвинова «К мировой общественности». В этом письме была описана противозаконность, сфабрикованность процесса.

Одновременно до нас дошли слухи, что провокатором оказался один наш старый товарищ, знакомый по Киеву, Павел Радзиевский. Я знал его неплохо и не поверил слухам. Решил поточнее разузнать о процессе и, в частности, о нем.

В Москве сразу поехал к Красину. Тот был взволнован и чехословацкими событиями, и судом. Красин дал почитать чехословацкие газеты: об отмене предварительной цензуры, о повышении роли профсоюзов, о рабочих советах и т. д. Красин, который еле выносил даже мой марксизм, задумчиво прокомментировал статьи:

— Что ж, Дубчеку, кажется, удастся доказать, что коммунизм может существовать на практике.

К сожалению, малое распространение и в самиздате, и на Западе получило письмо Григоренко и Костерина «Участникам Будапештского совещания коммунистических и рабочих партий». В этом письме глубоко и точно проанализированы некоторые причины сталинизма, недостатки XX съезда и продолжение сталинизма после съезда, рассказано о черносотенных настроениях, о необходимых мерах борьбы коммунистических партий со сталинизмом.

Увы, авторы не получили ответа на свое письмо ни от одной компартии. И мы никогда не слышали, чтоб оно обсуждалось компартиями Запада. А на пороге уже стояло удушение Чехословакии... Молчавшие тогда способствовали чехословацкой трагедии.

Я рассказал Григоренко о том, что войска уже стоят у границ ЧССР (на Украине), что среди приграничного населения распускают слухи о том, что чехи якобы систематически вторгаются в нашу страну малыми вооруженными группами. Как было не вспомнить аналогичные заявления перед вторжениями в Польшу в 1939 году и в Финляндию?! Никто и в Москве, и в Киеве уже не сомневался, что Брежнев и К° придут «на помощь» пятой колонне и удушат чехословацкий народ в братских объятиях — как немцев, как венгров.

«Оппозиция 20-х годов»
Очень интересной оказалась встреча со старым членом партии, который хотя и не был в левой оппозиции, но сочувствовал ей. В 26-м году Н. однажды увидел идущую по улицам Москвы демонстрацию с большевистскими лозунгами. Он присоединился к демонстрации против «генеральной линии» партии. Пройдя несколько улиц, демонстранты увидели скачущую наперерез кавалерию. Все так и замерли — вспомнили царскую конную полицию. Неужели они будут стрелять?

Когда отряд подъехал вплотную, кто-то крикнул:

— Да здравствует создатель Красной Армии товарищ Троцкий!

Кавалеристы в ответ прокричали «Ура!» ... и завернули за угол.

Н. участвовал и в похоронах Иоффе, покончившего с собой из-за того, что «аппаратчики» убили революцию.

Здесь тоже кто-то крикнул о Троцком, чтобы привлечь на свою сторону солдат. Но это уже были красноармейцы, не участвовавшие в гражданской войне. Поэтому никакой реакции со стороны красноармейцев не было.

Н. рассказал много историй расправы над большевиками и все время подчеркивал, что нельзя отождествлять уничтоженных троцкистов со сталинизмом.

У Н. была большая марксистская библиотека, и я у него впервые познакомился с «Уроками Октября» Троцкого, сборниками статей Сталина, Зиновьева, Каменева, Крупской против «Уроков» (жалко выглядела Крупская: она защищала Ленина от Троцкого, который-де недостаточно говорил о роли Ленина и т. д. Чувствовалось, однако, что Крупская не совсем на стороне «аппаратчиков»).

Прочел я также политическое завещание Ленина и «Азбуку коммунизма» Н. Бухарина.

Бухарин показался мне ближе Троцкого своей симпатией к крестьянству, требованием постепенной коллективизации.

И тот, и другой брали в завещании Ленина то, что соответствовало их взглядам.

У Бухарина по сути ни словечка о проблемах демократии. И слишком много культа Ленина. От последнего Троцкий гораздо свободнее, что и задело, видимо, Крупскую …».

Совсем не оптимистическое послесловие
Продолжение свидетельства Жан-Жака Мари: «Конечно, ни буржуазные СМИ, ни спецслужбы не выпускали Плюща из поля зрения и не упускали возможности его психологической обработки. К тому же ему, человеку, пережившему сильную личную драму, подвергавшемуся шоковой терапии инсулином в спецпсихбольнице было очень непросто приобрести ориентиры в новых для него условиях. Однажды он сказал мне, что один уважаемый человек, корреспондент солидной газеты выразил удивление, как он может общаться с троцкистами. Ведь Пьер Ламбер, их лидер, настолько не терпит другого мнения, что однажды взял пистолет и выстрелил оппоненту в лоб. «Как же так могло быть», - спрашивал меня Плющ. «Леонид, - отвечал я ему, - я могу сказать, что это досужий вымысел, опровергать который имеет смысл человеку, который не имеет никакого понятия о нас, но мы с тобой общаемся несколько лет и ты должен иметь о нас мнение». Расхождение с ним, тем не менее, нарастало. Все чаще приходилось от него слышать, что марксистские догмы устарели. Окончательно наши пути разошлись весной 1978 года, когда на заседании нашего комитета, он вдруг обратился ко мне с просьбой перевести на французский язык дословно его следующее заявление. Он сказал, что не может оставаться членом комитета, секретарь которого (то есть, я) является сторонником палестинских террористов, которые убивают еврейских детей. Я перевел, как и обещал, дословно, но дальнейшие наши отношения стали после этого невозможными».

В 1979 г., когда Плющ готовил к печати первое русское издание своих мемуаров, он уже не считал себя приверженцем марксизма: «Прошло три года на воле, на Западе. Эмиграция (и эмигрантщина), правозащитная борьба, партии и правительства разных стран, сотни новых друзей и врагов, сотни книг, дел, историй. Западный карнавал и балаган политики.

Я уже давно не «ленинец» и давно — «антисоветчик» в прямом смысле слова. Многое передумано, много нового во взглядах. Больше стало пессимизма.

Перечитывая «Карнавал», вижу спешку, в которой писал, установку на французского читателя, которому многие простые вещи советские надо объяснять, установку настолько сильную, что она сказалась даже на корявости языка.

Сама эта книга стала для меня точкой отсчета в дальнейшем развитии мировосприятия и мироощущения. Имеет ли смысл переделывать то, старое, в соответствии с нынешним восприятием? Разоблачать большевизм, меньшевизм, ленинизм как таковые, спорить со славянофилами, отказываться от части характеристик, выбрасывать те или иные факты?

Имеет ли смысл копаться дальше в самоэволюции? Вряд ли. Когда мне покажется, что я уже достаточно знаю и чувствую Запад, тогда, возможно, будет какой-то смысл писать о западном карнавале — глазами человека «оттуда», глазами жителя уже западного, но бывше-советского, «всё еще марксиста», если вообще какой-либо «изм» имеет самостоятельное значение.

Я лишь чуть-чуть подправил язык, выбросил общеизвестное для читающего по-русски читателя и восстановил «непонятное» иностранцам».

Л. Плющ

Париж, март 1979

В этом виде послесловие было воспроизведено в первом издании мемуаров на Родине Леонида Плюща, в Киеве уже в наши дни. В ноябре 1995 года Л. Плющ принял участие во «2-м Международном конгрессе политических узников коммунистических режимов» в Киеве. Повестка дня конгресса была раскрыта на трех пленарных заседаниях: «Марксизм-ленинизм - теоретическая основа репрессивных тоталитарных режимов» (руководитель Василь Лисовый). «Суть коммунистических режимов и неминуемость их краха» (Вячеслав Чорновил) и «Юридические аспекты подготовки к международному суду над преступлениями коммунизма» (Иван Билас, Тарас Процевьят). Итогом работы стали несколько заявлений и резолюций, наиболее важными из которых есть две – «Об архивах КГБ» и «О необходимости проведения международного суда над коммунизмом за преступления тоталитарных режимов».