vpered.org.ru/library2.html. - библиотека

"Ленин, проснись, Брежнев сошел с ума!" Прага, 1968.

Глубокий социальный кризис

Как бы мы ни расценивали политическое значение событий, приведших к военной интервенции стран Варшавского договора в ЧССР, невозможно не увидеть в них выражение глубокого социального кризиса в этой стране.

Даже самый ярый сторонник военной интервенции не может не заметить, что само оправдание, выдвигаемое им – угроза контрреволюции – отражает наличие такого кризиса. Если в социалистической стране, в которой рабочий класс сам по себе представляет абсолютное большинство, то есть, - вместе с другими наёмными работниками, - более двух третей населения, если в такой стране через 20 лет после свержения капитализма вдруг настолько обострилась угроза контрреволюции, что для её устранения необходимо 500000 солдат, это говорит только об острейшем социальном кризисе.

Представители советского руководства пытаются скрыть этот факт, говоря исключительно о политической проблеме. Угроза контрреволюции возникла, утверждают они, потому что Чехословацкая Компартия всё больше отказывалась от лидирующей роли в государстве и обществе, и на первый план - в СМИ, в системе образования и т.п. - выходили «правые, антисоциалистические силы». Не говоря о том, что подобные процессы, даже если они действительно имели место, не могут существовать вне связи с более глубокими социальными тенденциями и выражают серьёзные социальные конфликты и противоречия, интересно уже само по себе то, что подавляющее большинство чехословацкого рабочего класса, похоже, не замечало все эти «антисоциалистические» тенденции, а также то, что сторонники линии советского руководства внутри КПЧ оказались совершенно неспособны мобилизовать рабочий класс на «защиту социализма» и вынуждены были привлечь силы из-за рубежа вместо того, чтобы попытаться донести до рабочих их «насущную задачу». Уже сам по себе этот факт - признание в том, что рабочие были, в лучшем случае, – с точки зрения советского руководства – пассивны, в худшем – активно поддерживали «контрреволюцию». Ситуация, безусловно, замечательная, - социализм в ней может быть свергнут, капитализм может быть реставрирован, а чехословацкие рабочие ничего не замечают и ничему не противостоят – но такая ситуация предполагает чрезвычайно низкий уровень политического сознания и активности – и это после двадцати лет коммунистического режима! Безусловно, сам этот факт убеждает всех, кто мыслит в социальных, а тем более в марксистских категориях, в наличии глубокого социального и политического кризиса в стране.

Отступление от интересов социализма

Каково объяснение этого кризиса? Привносить внешние факторы, как это делают приверженцы военной интервенции стран ВД, как минимум, неубедительно. Без всякого сомнения, внешние угрозы Чехословакии со стороны агрессивного блока НАТО и западногерманского милитаризма во времена Холодной войны или во времена кризиса берлинской стены не были слабее, чем сегодня. Соображение о том, смена стратегии империалистических режимов – от прямой военной угрозы «отката назад» к попыткам «свержения изнутри» - ведет к большей опасности для «народных демократий», равноценно признанию огромной внутренней нестабильности, и возвращает нас к исходному вопросу, а вовсе не даёт ответ на него.

Когда речь начинает идти об «ошибках» режима Новотного и критикуется метод их исправления, мы подходим ближе к существу вопроса.

Но, разумеется, «ошибки», способные породить в социалистической стране ситуацию, в которой большинство рабочего класса либо не знает о реставрации капитализма, либо поддерживает её, - такие «ошибки» означают серьёзное и опасное отклонение от интересов социализма, означают политику, ведущую к катастрофе. И именно отсюда нужно начинать анализ.

Здесь сторонники военной интервенции сталкиваются с особенно острым противоречием. С одной стороны, они обвиняют чехословацких «ревизионистов» в «систематическом очернительстве итогов двадцатилетнего строительства социализма»; с другой стороны, сами же подчеркивают, что в результате этих 20-ти лет угроза капиталистической реставрации стала неотвратимой – что, с их точки зрения, безусловно, есть катастрофа. В таком случае, ясно, что эту угрозу и нужно связывать, хотя бы частично, с итогами этих 20-ти лет, значит к таким катастрофическим результатам, по крайней мере, отчасти, привёл режим Готвальда-Новотного?

Несложно конкретизировать, о каких именно результатах идет речь. Они хорошо известны и их легко зафиксировать. Жесткая бюрократизация общественной жизни привела к почти полному расхождению между трудящимися массами, - в первую очередь, рабочими – и теми, кто монополизировал политическую и экономическую власть. Участие рабочих во власти сведено практически к нулю – в противовес всему, к чему призывали Маркс и Ленин. Такое же расхождение произошло и в технической, культурной и идеологической сфере. Жестко централизованная, лишенная творческого начала и воображения бюрократия «пропустила автобус» полудюжины ключевых технологических инноваций, тем самым снова сделав ЧССР - одну из самых технологически развитых стран Европы и мира - страной, страдающей серьёзным технологическим отставанием не только от США и СССР, но даже от капиталистических стран Западной Европы. Бюрократическое удушение творческой силы рабочих и интеллигенции привело к оскудению культурной и художественной жизни. Марксизм, интерпретирующий реальность с позиций творческой науки, объясняющий её с целью изменить, стал апологетической догмой, используемой лишь для сохранения status quo, малосостоятельной и неубедительной, - если учесть, что большинство людей совершенно не верило этой чудовищной пропаганде. Экономический рост замедлился, а в итоге полностью прекратился. Началось даже понижение реальных доходов трудящихся.

В результате этих объективных тенденций развития, объективных противоречий между бюрократической системой управления и государственными, экономическими и социальными интересами трудящихся масс, начался процесс расслоения, сначала среди руководящих кадров, затем, в меньшем масштабе и с меньшей интенсивностью, во всем обществе. Кризис чехословацкого общества, драматически выявленный вторжением войск Варшавского договора, - это следствие бюрократической системы управления, следствие политики Готвальда-Новотного. Вот ключ к пониманию того, что происходит в ЧССР, и того, что происходит в целом с так называемой «народной демократией».

«Процесс либерализации»

Социальное значение движения за «либерализацию» нужно видеть в свете этого кризиса. В ситуации, когда подавление гражданских свобод трудящихся обеспечивало правящей партии абсолютную политическую монополию, расслоение в партии, а также внутри правящей социальной страты, представляющей эту партию, было неизбежно. В результате примерно 20-ти лет подавления социалистической демократии рабочий класс не имел ни возможности открытого политического выражения, ни юридических гарантий, ни даже возможности высказываться –достаточных для того, чтобы упомянутый процесс мог начаться на фабриках, шахтах и мастерских, а не только среди экономистов, писателей или ученых. Но все это привело к некоторым важным последствиям.

В первую очередь, нетрудно увидеть, что медленно развивающаяся дискуссия внутри правящей бюрократии об истоках и возможных разрешениях кризиса в ЧССР непременно происходит в формах и выражениях, соответствующих социальной природе тех, кто начал эту дискуссию. Поэтому дискуссия шла о возможности общей рационализации и реформ бюрократического правления, а не о возможности радикального внедрения социалистической демократии, в подлинной марксистской и ленинской традиции. Это, в свою очередь, привело к преобладанию технократического подхода «либерализаторов». Речь шла не о смене власти привилегированной бюрократической страты властью рабочего класса; а о смене деспотического, дряблого и несостоятельного «рациональным», научным, хорошо образованным, технократическим. Это стало ключевым моментом «борьбы за власть» внутри КПЧ - ещё и потому, что экономические вопросы всё более и более выходили на первый план, и вес «экономической эффективности»» и «научного управления» был особенно велик в происходивших дебатах.

Чрезвычайно отталкивающий, деспотический характер правления «политической» бюрократии (подавление социалистической законности, инсценированные суды, пытки политзаключенных, цензура, подавление внутрипартийной демократии, полицейское насилие против всех слоев общества, ничем не ограниченная власть тайной полиции и т.д. и т.п.) стал основной мишенью для «технократического» крыла бюрократии по нескольким причинам. Было несложно создать на основе данных пунктов единый фронт практически из всех слоёв общества, поскольку эти аспекты бюрократического деспотизма вызывали буквально всеобщий страх и ненависть. Было легко продемонстрировать, что «десталинизация» и отмена власти тайной полиции – которая медленно и осторожно проводилась в самом Советском Союзе с 1956 – в ЧССР имеет более ограниченный и неспешный характер, иными словами, ЧССР не следует примеру «государства-модели». Это являлось объективным препятствием для широкой научно-технической революции в ЧССР, поскольку топорный деспотизм особенно разрушителен для творческого начала в науке, технике и культуре. Это препятствовало также модернизации экономики, поскольку бюрократическая сверхцентрализация и подавление инициативы на уровне регионов и предприятий есть, судя по всему, одна из причин замедления экономического роста. Но сама природа политической кампании вокруг этих вопросов усиливала роль технократических и интеллектуальных слоев в процессе «либерализации». Дело шло к отделению этого процесса от непосредственных нужд рабочего класса в условиях всеобщей апатии. Предложения экономических реформаторов (см. ниже) совпадали с этой тенденцией. Сочетание внутренней логики дебатов о «либерализации» и материальных интересов технократического крыла бюрократии (выраженных в лозунге: «Хочешь лучших руководителей, плати») серьезно дискредитировали «экономическую реформу» в глазах рабочих. Природа «либерализации» как внутрибюрократической борьбы стала очевидна для критических и прогрессивных слоев общества.

Но одно дело – природа этого процесса «либерализации» в глазах её адептов («либерального» технократического крыла бюрократии) и оппонентов («политического» - авторитарного и консервативного крыла бюрократии), и другое дело – объективный результат этого процесса.

«Либерализация» экономики и общества была невозможна без ослабления политического контроля над населением. Уменьшение этого политического контроля, в свою очередь, не могло не вывести на поверхность все те разнообразные политические течения, которые при режиме Готвальда-Новотного существовали под прессом бюрократической диктатуры. И новое появление разнообразных политических течений, выражающих, в конечном счёте, разнообразные социальные интересы и тенденции, существовавшие в стране, обязательно должно было привести к постепенному процессу политического образования рабочего класса и молодёжи, к процессу политического расслоения и преобразованиям в стране, сильно ускорившимся после пленума ЦК КПЧ в январе 1969 года. Необходимо обрисовать эти разнообразные аспекты недавней эволюции внутри КПЧ, чтобы понять, насколько ошибочно и не по-марксистски мыслят те, кто считает, будто «либеральное» руководство КПЧ либо «освободило страну от бюрократического гнета» либо «пассивно способствовало» процессу «контрреволюции». Действия руководства, в конечном счете, состояли в том, что оно позволило социальным и политическим силам в стране формироваться и выражать себя более свободно, чем прежде, в интересах укрепления власти правительства КПЧ над страной, как экономически, так и политически. В экономическом смысле это не удалось (хотя у нас сейчас нет времени на рассмотрение этого шага во всей его противоречивости). В политическом смысле успех был поразительным. Все говорит о том, что в январе-августе, а особенно после мая 1968-го года КПЧ резко увеличила свою популярность и укрепила связь с рабочим классом, а также с другими слоями трудящихся, получив массовую базу и массовую поддержку большую, чем когда-либо в своей истории. Это был сам по себе противоречивый и переходный феномен. Но он показывает, насколько безосновательна аргументация сторонников военного вмешательства. Самой серьёзной слабостью социалистического режима в ЧССР была политическая апатия, равнодушие и неучастие рабочего класса (это также основной аргумент сторонников вмешательства). Эта слабость не усугублялась, а наоборот, преодолевалась в процессе «либерализации» после января 1968.

Ревизия теории государства

Могло ли упомянутое расслоение привести к возникновению реакционных сил бок о бок с социалистическими? Несомненно. Усиливало ли эту опасность то недоверие коммунизму, которое привила большей части населения политика Готвальда и Новотного? Конечно. Можно ли сказать, что антисоциалистическая тенденция уже доминировала среди писателей, ученых, журналистов, преобладавших в масс-медиа, будь то открытые или прятавшиеся за «ревизионизмом» антикоммунисты? Ни в коем случае. Прежде всего, нужно сказать, что это не вопрос умозаключений, а вопрос материальных доказательств. Весь пропагандистский материал сторонников военной оккупации ЧССР оказался неспособен показать какую-либо антисоциалистическую направленность среди политически активного населения ЧССР. Ничего похожего на появление кардинала Миндзенти или политических жестов бывших правящих классов 1956 года в Венгрии (мы убеждены, что даже в Венгрии эти тенденции не были преобладающими, и рабочие могли нейтрализовать их). Советская пропаганда (например, «Белая книга», изданная союзом журналистов) была настолько безосновательной, что ей приходилось использовать откровенно детские трюки: представлять свастики, нарисованные разъярённой молодежью на советских танках, как «доказательство» популярности нацизма, тогда как в этих знаках выражалось лишь презрительное сопоставление советских танков с нацистскими (сопоставление неверное, но спровоцированное несправедливым советским вторжением); говорить о «накрытых» подпольных радиостанциях в доказательство силы «контрреволюционных банд» (забывая упомянуть, что эти радиостанции были инициированы руководящими кадрами КПЧ) и тому подобное.

Совершенно очевидно, что поток свободных высказываний и выступлений в печати после января 1968 года находился в рамках дискуссии о том, как можно создать подлинно социалистическую Чехословацкую республику, не ставя под вопрос социально-экономические основы ЧССР: национализацию средств производства, монополию на внешнюю торговлю и основные принципы социалистической плановой экономики. Расхождения были в том, как наиболее эффективно организовать такую инфраструктуру. В обществе не существовало никакой значительной силы, призывавшей вернуться к капиталистическому способу производства. К тому же, легко связать эту доминирующую идеологическую тенденцию с преобладающей социальной структурой. Остатки бывших правящих классов или зажиточного крестьянства составляли в Чехословакии гораздо меньшую часть населения, чем в Венгрии, не говоря о Советской России времен НЭПа. Рабочий класс и другие наемные работники, не имеющие больших материальных привилегий, составляли подавляющее большинство. Полагать, что эти социальные классы хотели бы вернуться к капитализму, значит отрицать одну из существенных марксистских гипотез. У этого предположения нет ровным счетом никаких оснований.

А что если рабочий класс был обманом склонен «сознательным контрреволюционным меньшинством» к принятию «постепенной» реставрации капитализма, начиная с трансформации надстройки, которая «шаг за шагом» проникла бы и в базис общества? Принимая этот нелепый тезис, апологеты вторжения стран Варшавского договора (и советские лидеры) переписывают основы марксистско-ленинской теории государства и принимают социал-демократическую теорию «постепенных» изменений классовой природы государства, противоречащую всему ходу истории. История снова и снова показывает, что невозможен переход от власти одного класса к власти другого класса без широкой классовой борьбы, и не только на идеологическом поле. Верно, что идеологические изменения и битвы предшествуют социальным революциям и контрреволюциям, но совершенно неверно, что социальный класс может потерять политическую и экономическую власть в результате идеологического наступления других классов. В этом пункте советские ревизионисты пребывают сейчас в счастливом согласии с ревизионизмом Мао, который отстаивает тот же нелепый тезис. Если бы он был верен, то «идеологическое контр-наступление» католической церкви после 1815 года привело бы к реставрации власти аристократии. Но ничего подобного не произошло. Если ты отрицаешь ревизионистскую концепцию «постепенного» изменения классовой природы государства и экономики, то, с какой стороны не зайдёшь, всегда будешь сталкиваться с одной и той же проблемой: была ли возможна реставрация капитализма в Чехословакии незначительным меньшинством, и в интересах только этого меньшинства, при наличии политически активного и артикулированного рабочего класса? Не привели бы такие попытки к обострению классовой борьбы, к жестоким социальным и политическим конфликтам между рабочим классом и узкой группой людей, заинтересованных в реставрации капитализма? И не было ли бы решительное выступление против реставраторов поддержано всеми сторонниками активного участия рабочего класса в политической жизни (тогда как все, кто ограничивает или подавляет такое участие, автоматически разрушают защиту от капиталистической реставрации)?

Классовый характер рабочего государства

Из проблемы «постепенной» реставрации капитализма вытекает вся проблема определения классовой природы государства и экономики, а точнее, классовой природы социалистического, рабочего государства. Вот два метода, резко противоречащие друг другу. Марксистский метод, использованный Лениным, был объективным методом социального анализа. Классовая власть это функция социальной структуры, определённого способа производства, определённых производственных отношений, правления определенного социального класса. Отделить классовую природу государства от анализа базиса как такового значит отвергнуть сами основания исторического материализма. Не может быть буржуазного государства и буржуазного правления без капиталистического класса, владеющего средствами производства, без экономики, основанной на отношениях между частными собственниками средств производства и продавцами рабочей силы и без законов развития капитализма (например, исхода капитала из менее прибыльных в более прибыльные сектора). Иначе весь марксизм теряет своё значение. Но превращение марксизма в раболепную служанку текущей полемики разных фракций в правящих компартиях постепенно привело к подмене этих элементарных марксистских категорий чисто субъективными критериями социального анализа. Для правящей группы в Кремле, как и для Мао Цзе-Дуна, чтобы быть контрреволюционером-реставратором, уже не обязательно играть определённую роль в определённой социальной структуре. Для этого достаточно быть не согласным с правящей группой в конкретных обстоятельствах. И, разумеется, это приводит к самым фантастическим результатам. Ульбрихт написал недавно о «буржуазной (!) теории рабочего самоуправления». Иными словами: если вы полностью отдаёте управление экономикой в руки рабочих, вы… реставрируете капитализм! Ясно, к какому абсурдному уравнению приводит ход мысли такого рода: власть рабочих равно власть капиталистов. Трудно дальше уйти от марксизма и ленинизма, чем с помощью таких утверждений. Ревизия марксистско-ленинской теории государства, лежащая в основе этих крайне субъективистских концепций, происходит от механической идентификации партии и класса, ведущей к известной «руководящей роли партии». В полном противоречии с тем, что писал Маркс по поводу Парижской коммуны, и с тем, что писал Ленин в «Государстве и революции», лидеры СССР отстаивают идею, что власть класса равно власть Компартии равно власть лидирующей группы компартии, признанной ими. Эти ревизионистские идеи держатся на представлениях одно абсурднее, неисторичнее и ошибочнее другого: на представлении о том, что партия (или партийное большинство) всегда право; что интересы рабочего класса однородны и каким-то чудом автоматически представлены правящей партией; что материальные привилегии, которые у партийных лидеров сочетаются с монополией на власть, не влияют на их политические решения и идеологическую эволюцию; что эти лидеры готовы защищать «власть рабочих», а не власть и привилегии своей собственной группы; что любое сомнение в праве этой группы на власть и привилегии автоматически угрожает «социализму» и усиливает «опасность капиталистической реставрации» - всё это, в отрыве от конкретного анализа и конкретных альтернативных решений социальных проблем на каждой отдельной стадии развития нового общества.

Мы не можем детально показывать здесь, насколько эти представления противоречат теории Маркса-Ленина, и как они на практике действуют против рабочего класса и интересов социализма. Мы можем только вспомнить, что для классической марксистско-ленинской теории, выраженной, в том числе, в двух ключевых текстах, на которые я ссылался выше, диктатура пролетариата была идентична социалистической демократии. Вся марксистско-ленинская критика буржуазной демократии приводит к заключению, что все рабочие (а не только партия, которая якобы представляет их исторические интересы) должны иметь больше материальных возможностей для реализации демократических свобод, чем они имеют даже в самых демократических буржуазных странах. Из этого следует, что все группы рабочих должны иметь свободный доступ к типографиям, газетам, радио- и телевизионным станциям, всем им должно быть предоставлено право на собрания и организации, при условии соблюдения социалистической конституции. Даже изъятие этих прав у буржуазии было для Ленина не вопросом принципа, а вопросом целесообразности и расстановки сил (которая была в тысячу раз более благоприятнее в ЧССР в 1968, чем в Советской России в 1918.). Поскольку Ленин отверг лозунг «Советская власть без коммунистов», кремлевские ревизионисты выдвинули лозунг «Власть коммунистов без советов». Правильный ответ, конечно, - «советская власть, то есть, демократическая власть, всех рабочих, среди которых коммунисты борются за гегемонию политическими средствами, как можно лучшей организацией и защитой своего класса, как можно лучшими предложениями и глубоким анализом, но ни в коем случае не полицейскими репрессиями, цензурированием других пролетарских групп, тенденций или партий». Вот почему решения, принятые в ЧССР накануне августа 1968, борьба за восстановления права на создание фракций в КПЧ, право на организацию других социалистических групп, совершенно не являются «ревизионистскими», а являются возвратом к классическим нормам Ленина и Маркса.

Практическая связь с вопросом об «опасности возрождения капитализма» опять же очевидна. При существующей ситуации внутри государства, реставрация путем военного вторжения из-за рубежа невозможна без мировой войны. Реставрация путем победоносного восстания «контрреволюционеров» изнутри возможна (учитывая соотношение сил в обществе) только в условиях крайней апатии рабочего класса. Социалистическая демократия, создавая благоприятные условия для преодоления такой апатии, является, таким образом, наилучшим бастионом против капиталистической реставрации.

Экономические реформы

Среди «неофициальных» оппонентов КПЧ критика экономических реформ Сика-Дубчека принимает крайне широкий размах. В обвинениях Дубчеку сотоварищи, исходящих от «официальных» сторонников военной интервенции стран Варшавского договора, экономические реформы занимают весьма второстепенное место. Это явное противоречие объясняется тем фактом, что экономические реформы, начатые в ЧССР, это только продолжение (в историческом смысле, а конкретные формы, конечно, немало отличаются) тенденции к большей экономической децентрализации и более активному использованию рыночных механизмов, возникшей в СССР несколько лет назад. Можно сказать, что КПЧ под руководством Дубчека зашла в этом направлении не так далеко, как правительство СССР, что особенно очевидно в свете экономического сотрудничества последнего с империалистическими державами и монополиями: ничего похожего на соглашения СССР с монополиями Фиата, а также на сходные соглашения Румынии и Польши, на счету ЧССР нет.

Конечно, невозможно в деталях проанализировать значение и противоречия экономических реформ на том ограниченном пространстве, которым мы здесь располагаем. Невозможно спорить с тем, что каждый серьёзный шаг в сторону рыночной экономики и децентрализации инвестиционных решений в долгосрочной перспективе несет угрозу плановой основе экономики. Но наличие угрозы не ведет автоматически к её исполнению. В конце концов, Ленин, вводя в 1921 году НЭП, зашёл гораздо дальше на пути рыночной экономики, чем любые экономические реформаторы в сегодняшней Восточной Европе. НЭП, в конечном счёте, угрожал обобществлённому базису советской экономики; но эта угроза была снята ускоренной индустриализацией и коллективизацией сельского хозяйства, то есть, НЭП не привёл к реставрации капитализма. Для того, чтобы оценить степень этой угрозы и способ её нейтрализации, необходимо конкретно анализировать проблемы экономики в данный момент, основные направления её развития и отношения между силами общества, а не ограничиваться общими заявлениями об опасности рыночной экономики.

С другой стороны, мы не согласны с теми, кто, становясь на чисто технократическую и «экономистскую» точку зрения, измеряет всё процентами экономического роста и темпом развития производительных сил. Безусловно, развитие производительных сил есть обязательное условие построения подлинно социалистического общества. Но обязательное не значит единственное. Равным образом важны общественные силы, степень их самосознания и вовлеченности. Использовать средства для развития производства, которое усиливает социальную несправедливость, неравенство и провоцирует тем самым деморализацию и упадок политической сознательности масс, значит делать шаг назад, а не вперёд на этом направлении.

Мы в равной степени отвергаем упрощенный «контраргумент», выдвигаемый против классического сталинистского тезиса о развитии производительных сил, - «контраргумент», особенно популярный сейчас среди официальных югославских теоретиков: корни бюрократии - в централизации; бороться с бюрократией значит бороться с централизацией; рыночная экономика – единственная замена централизации; следовательно, «социалистическая рыночная экономика» - единственно эффективный способ борьбы с бюрократией. То, что централизация – главный корень бюрократии, просто неверно. Главный корень бюрократии – общественное разделение труда, то есть, материальная, культурная, техническая и политическая невозможность для самих масс производителей напрямую управлять экономикой и обществом. Можно сказать, что относительная отсталость (слишком низкий уровень развития производительных сил, материальная бедность общества) это, в конечном счёте, главная причина постоянства общественного разделения труда после свержения капитализма. Но это слишком общий и абстрактный тезис, а не конкретный анализ и, конечно, не аргумент в пользу рыночной экономики. На самом деле, в условиях рыночной экономики, «объективные законы» снова приходят на место сознательного планирования, определяющего долговременные социо-экономические процессы, тем самым неизбежно увеличивая социальное неравенство, несправедливость и отчуждение, которые, в свою очередь, сокращают участие рабочих в политической жизни и укрепляют власть бюрократии. В конкретной экономической ситуации в ЧССР в 1966-68 годах, усиление децентрализации и большее использование рыночных механизмов в сфере товаров потребления, были, вероятно, неизбежны, чтобы снова привести экономику в соответствие с основными задачами гармоничного и ускоренного экономического роста. Но не в этом состоял главный социальный вопрос реформ. «Децентрализация» может означать две вещи. Она может означать усиление фабричной администрации как в отношении планирующих инстанций, так и в отношении рабочих; она может также означать создание элементов рабочей власти на уровне фабрик. Первый вариант принимается рабочими с крайнем недоверием, особенно, если это подразумевает право администрации увольнять рабочих, менять зарплату, повышать «трудовую дисциплину» и т.п. Второй вариант - начальный шаг к социалистической демократии. На протяжении большей части 1968 года чехословацким рабочим не было понятно, какой из этих двух вариантов реформ возобладает, и Дубчек ни в коем случае не идентифицировался со вторым направлением. Он не пошёл дальше экспериментальной игры с рабочими советами как с элементами соуправления на фабричном уровне.

Чем больше чехословацкие рабочие вторгались в процесс «либерализации» после января 1969 года, тем более свободными они становились в выражении своих собственных взглядов, и тем яснее становилось, что советы рабочих, имеющие реальную власть - вот их главная цель. Это возвращает к традиции социализма и коммунизма более, чем шестидесятилетней давности. И, как полностью подтвердил югославский опыт – и как предсказывал Маркс в своей критике Прудона более ста лет назад – подлинная рабочая власть не осуществима на уровне одного предприятия; замена капиталистической конкуренции конкуренцией между «коллективами производителей» в рамках рыночной экономики, грозит воссозданием растущего социального неравенства, примитивного накопления капитала, то есть, угрожает воссозданием капитализма. Следовательно, социалистическая демократия закрепится в Чехословакии только когда экономическая власть будет осуществляться не отдельными рабочими советами на отдельных фабриках, а съездом рабочих советов на уровне национальной экономики.

Враг СССР: социалистическая демократия

В свете приведённого анализа, можно попытаться ответить на вопрос: каковы были основания для кремлёвской вооруженной интервенции в ЧССР? Интервенция эта, разумеется, не была направлена против «угрозы капиталистической реставрации», заключавшейся в экономических реформах, потому что эти реформы – лишь часть «январской программы» КПЧ, практически остающейся в силе. Интервенция также не могла быть связана с угрозой иностранного военного вмешательства, поскольку ровным счетом ничего не говорит за то, что такая была возможна. Вторжение даже не могло быть направлено против «внутренней» контрреволюции, не столько потому что эта «контрреволюция» была крайне слаба, если в принципе существовала, сколько потому что результаты военной интервенции, напротив, усилили бы её, и это было понятно любому. Напрашивается следующий вывод: интервенция стран Варшавского договора в ЧССР была направлена не против социальной контрреволюции в этой стране, а против политической революции в СССР и в странах-союзниках. Кремлю угрожало не растущее влияние империализма в Чехословакии, а растущее влияние Чехословакии в СССР и соседних странах. Врагом была не «капиталистическая реставрация», а социалистическая демократия. Вот почему главным требованием было восстановление цензуры и запрещение нового партийного устава КПЧ. Вот почему требовалось отменить решения 14 съезда КПЧ. Вот почему был запрещён съезд новой партии. Кремль не боится незначительных «буржуазных контрреволюционеров» в ЧССР. Он боится чехословацких рабочих и коммунистов, и того эха, которое их борьба за рабочую и социалистическую демократию может вызвать в Польше, ГДР, Венгрии, и, в первую очередь, в СССР.

Это единственный вывод, который следует из всестороннего анализа социальных сил и существующих процессов в ЧССР накануне вторжения. Это также единственный вывод, который следует из дальнейшего поведения советских лидеров, перед лицом почти всеобщего осуждения их действий революционными социалистами и прогрессивными силами по всему миру.

Великолепное пассивное сопротивление чешских рабочих, студентов и интеллигенции заставило Кремль расстаться с мифом о том, что войска были отправлены в ЧССР «после обращения коммунистических лидеров» (ни один из чехословацких лидеров до сих пор не взял на себя ответственность за это обращение!). Кремль попытался хитроумным маневром обратить политический разгром в полупобеду. Он заставил верхушку «либеральной» бюрократии КПЧ капитулировать и принять политику меньшего зла. Те приняли диктат Москвы, рассудив так: лучше, чтобы программа была принята частично, чем чтобы советская армия поставила у власти консервативное руководство, которое реализовало бы эту программу целиком. Результаты этой капитуляции сегодня очевидны – а в вместе с ними и реальная цель московского «поворота» к «соглашению» с руководством КПЧ. В тот момент, когда, впервые за 20 лет, чехословацкие рабочие оказались заодно с компартией - до и в течение августа 1968, - трещина пролегла между самыми боевыми и политизированными частями рабочего класса, студентами и интеллигенцией с одной стороны, и партийным руководством с другой. Одновременно «руководящий центр» либеральных реформаторов, окружение Дубчека, было раздроблено на три, а то и на четыре-пять подгрупп. Чем интенсивнее происходили эти процессы, тем проще было Кремлю маневрировать и заниматься шантажом, тем сильнее становилась угроза деморализации и новой апатии чехословацких масс. И это главная цель, которой хотели добиться советские лидеры - едва ли не любой ценой. И они до сих пор этого не добились. Политическое сознание и мобилизация чехословацких рабочих и молодёжи по-прежнему на высочайшем уровне. Их полностью поддерживают социалисты и сторонники революции по всему миру. Но этот подъём не может длиться вечно, расстановка сил быстро ухудшается. Либо новые и существенные обстоятельства придут на помощь чехословацким массам (лучшей помощью был бы сходный процесс в других странах Восточной Европы, особенно в СССР; также было бы полезно серьезное вмешательство компартий, рабочего движения Запада и революционного движения так называемого «третьего мира»), либо Кремль в итоге достигнет своей цели, – по крайней мере, на время.

Мировая борьба за социализм

Любой успех мировой революции отзывается по всему миру; любое поражение, если оно существенно, имеет неблагоприятные последствия во многих других странах. Эта простая истина, которая с 1848 года подтверждается вновь и вновь, предоставляет нам не просто полезный, но решающий критерий оценки - и осуждения – действий советского руководства против ЧССР. Если эти действия действительно проводились ради «подавления угрозы контрреволюции», то можно было бы ощутить их позитивные результаты в каких-либо регионах земного шара. Но всё обстоит ровным счетом наоборот. Везде и всюду вторжение стран Варшавского пакта имело негативные последствия, усиливая реакционные классы и консервативные политические тенденции. В империалистических странах оно усилило антикоммунизм более, чем какое-либо событие за последние 10 лет. Оно раскололо рабочее движение, мировое коммунистическое движение, революционные силы, повергнув многие из них в замешательство. Заставляя революционный Вьетнам и Кубу поддерживать свои действия в ЧССР, Кремль ослабляет защиту этих ключевых завоеваний революции во всём мире. Единственные, кто действительно торжествуют, это империалисты и профессиональные антикоммунисты. Их ключевой аргумент – «мы же вам говорили», крайне дискредитированный за последние годы, снова имеет влияние среди растерянных и несознательных трудящихся на Западе и в других странах мира.

Удар по ЧССР оказался двойным ударом по мировой борьбе за социализм. Он не только сильнейшим образом помог империалистам обелить свои преступления во Вьетнаме, Латинской Америке, Африке, арабском мире и т.п. Он также уничтожил на сегодняшний день возможность показать рабочим Запада, что социализм способен гарантировать гораздо более подлинную демократию и свободу для трудящихся, чем капитализм. А именно такой процесс разворачивался в Чехословакии. И он бесконечно усилил бы мировую борьбу за социализм. Подавив этот процесс военной силой, Кремль нанёс осознанный удар по социалистической борьбе. Кто-то возразит: но не заняли ли чехословацкие лидеры умеренную или даже правую позицию в мировой революции? Не склоняли ли они людей к «нейтральной» позиции по поводу вьетнамской революции? Не было ли в ЧССР, до августа 1968, недостатка солидарности с революционной борьбой, ведущейся в разных странах мира? В этих аргументах, несомненно, есть элемент правды, хоть они часто и преувеличенны. Правда состоит в том, что жители Чехословакии научились не доверять официальной пропаганде – даже если эта пропаганда защищала дело справедливости, например, борьбу вьетнамского народа. Верно и то, что двадцать лет клеветы и политических репрессий не создают благоприятного климата для массовой поддержки мировой революции. Но здесь, опять же, необходимо понимать: главный процесс, начавшийся после января 1968, это процесс политической активизации и дифференциации рабочего класса и молодёжи. Несколько месяцев спустя левые уже, безусловно, преобладали над правыми, даже – и прежде всего – среди студентов. Во время Фестиваля молодёжи в Софии чехословацкая делегация присоединилась к германской СДС на демонстрации у посольства США в защиту вьетнамской революции. Протестующие были избиты болгарской охранкой, защищавшей вьетнамское посольство. Сложно отстаивать тезис, что они были в тот момент «правее» болгарского, советского, польского или венгерского руководства. И этот процесс развернулся бы в широком масштабе, по всей стране, если бы не военная интервенция.

Исторически, процесс замены бюрократической диктатуры социалистической демократией в Восточной Европе имеет несколько задач: власть трудящихся в экономике, то есть, демократически централизованное самоуправление; политическая рабочая демократия, революционный интернационализм – вот некоторые главные элементы. Разные фракции бюрократии противоречиво определяют себя по отношению к этим задачам. Те или иные их реформы могут быть лишь частичными; власть бюрократии должна быть свергнута, чтобы вышеуказанная программа была реализована целиком.

Внешняя политика Тито – правая по своей сути; но кто станет всерьёз доказывать, что рабочее самоуправление, даже в его частичном, неполном югославском варианте, является «правым» феноменом по сравнению с полным набором прав, которыми располагают управляющие предприятиями в других странах Восточной Европы? Внешняя политика Дубчека также была правой, хоть и не в такой степени, как политика Тито. Но, несомненно, введение основных демократических прав для рабочего класса после января 1968, не было «правым» по сравнению с абсолютным подавлением прав рабочих во многих других соцстранах. Наконец, может ли кто-либо назвать Брежнева «левым», с его политикой, основанной на «мирном сосуществовании», с его постоянными сделками с Вашингтоном, даже по поводу Чехословакии; с его консервативным партийным режимом, отказывающем членам партии в элементарных правах, которыми они обладали в 20-х; с его полным исключением рабочих масс из непосредственного участия в планировании? Любой, кто осознает эту противоречивую природу разных сегментов бюрократии, отвергнет демагогию по поводу «правого уклона Дубчека» и увидит в этой борьбе интересы масс. А чехословацкие массы кристально ясно показали всем, кто хочет видеть, – на каких позициях они стоят и за что именно борются.

1969 г.

Перевод Кирилла Медведева