|
|
|
|
|
|
|
Кирилл Медведев
“Пройтись по Интернациональной, свернуть на Большую Коммунистическую…”.
О революционных символах и топонимах.
В связи с приближением отмененного праздника революции у российской власти наблюдался очередной приступ мистического страха перед раннесоветским прошлым – помпезное перезахоронение белогвардейцев и реакционных философов, разговоры о выносе Ленина из Мавзолея, заказное муссирование темы денег немецкого Генштаба на революцию и т.п. Власть, мечущаяся между боязнью «красной»/«оранжевой» опасностей и смутным тяготением к патернализму сталиноидного типа, чем дальше, тем сильнее впадает в ужас перед некоторыми цветами и символами, и, кажется, вот-вот обратится к колдунам или заклинателям.
Мистический страх порождает соответствующие действия, и за стремлением захоронить Ленина, например, стоит такое же магическое мышление, такая же первобытная вера во власть святых мощей, фетишей и символов, против которой этот акт вроде бы должен быть направлен. Стараясь нейтрализовать Ленина, власть, наоборот, превращает его в раздутую, но непонятно чем наполненную (возможно, просто пустую) фигуру. Между тем, в сегодняшней, источенной мракобесием и эксплуатацией, инфицированной национализмом России Ленин актуален не как символ и не как знамя чего-либо, а как теоретик живого и самого значимого опыта. В этом смысле вынос его тела из Мавзолея был бы так же бессмыслен, как и его дальнейшее пребывание там.
Точно так же не было бы ничего особенного в перезахоронениях Ильина и Деникина (кроме потуг замазать в связи с этим белый террор), если бы речь шла только о конфликтах столетней давности и они бы не проецировались на сегодня. А они очевиднейшим образом проецируются на сегодня. Власти, конечно, наплевать на обоих – но за риторикой «примирения», как и за любыми историческими именами, символами, топонимами и эрзац-идеологиями, используемыми ей, стоит обычное стремление перевести проблему из классового регистра в культурно-исторический, внешнеполитический, этнический, общенациональный – прибегнуть к тем испытанным методам, к которым всегда прибегает коррумпированная буржуазия в опасную для себя минуту.
К образу Сталина путинская власть относится гораздо менее однозначно, она примеривается к нему время от времени, как бы колеблясь, выгоден он для нее или скорее опасен, чего в нем больше – «красного» или «белого», классового, державного и т.п. Гораздо сильнее Сталин востребован частью оппозиции, и, если власть готова по-постмодернистски оперировать в своих интересах любыми знаками, то, как известно, для множества людей в слове Сталин заложены неугасимые и нерасщепляемые смыслы, до сих пор излучаемые особым, эйфорическим художественно-идеологическим пространством, сконструированным в 30-е годы. По силе магнетизма со «стилем Сталин» не может конкурировать ни водянистая позднесоветская культура, ни насквозь фальшивая «потерянная Россия» Михалкова-Акунина, ни убогая российская модификация гламурно-жвачного, товарно-фетишистского «большого стиля». Можно было бы смириться с этим, если бы, опять же, речь шла только о прошлом. Но бесконечные споры о том, выиграл бы СССР войну без Сталина и состоялась ли бы она без него вообще, подменяют главный и болезненный сюжет - «Сталин» в будущем. Может быть, происходит борьба с «бархатным» - слабым и бездарным – путинским патернализмом за настоящий сталинский, суровый и истинный патернализм? Кому нравится советская символика и при этом есть неодолимое желание «сильной руки», для того вполне сойдет новый хозяин-царь-батюшка в революционно-красном декоре. Но при чем здесь освобождение трудящихся?
Впрочем, эти «вечные» эстетические вопросы стоят перед всеми левыми – сталинская архитектура, «Рабочий и Колхозница» Мухиной: это что? - символы советского вообще или конкретно сталинской эпохи, и, следовательно, можно ли хоть на секунду забывать идеологический и политический контекст, породивший их? Подхватило ли и использовало сталинское искусство в своих целях демиургическую энергию авангарда, или эти явления вообще нельзя рассматривать в связи друг с другом? Что напоминает, например, серп и молот со знамени хрущевско-брежневской эпохи – героический символ Революции или, скорее, ее выпотрошенное чучело?
Наконец, в какой степени в соцартовских, концептуальных опытах с тоталитарным материалом можно видеть не только отрицание, но и порождение, и продолжение соцреализма? Магические попытки русского соцарта заговорить зловещие и одновременно болезненно родные символы особенно пронзительны из-за стремления авторов отделить переживания детства и молодости от зловещего, абсурдного идеологического фона времени – и неспособности это сделать. Расцвет и героический период русского концептуализма/соцарта пришелся на конец 70-х – середину 80-х годов, потом он вступил в фазу коммерциализации и самоповтора. 90-е в России (кроме редких всплесков, связанных, прежде всего, уже с агрессивной арт-рефлексией на концептуализм) были временем усталости и инерции либо попыток вписаться в международный рынок. Большинство интеллектуалов, не помышляя о вариантах культурной и политической преемственности советского проекта, зачарованно ждали, пока советские символы переварятся в постмодернистском котле по чудодейственным репептам свободного рынка и превратятся в дематериализованные безопасные знаки, на равных правах со всем прочим вписывающиеся в «мир как текст». Казалось, что для этого достаточно все тех же магических заклинаний о наступлении эры капитализма и «вхождении России в цивилизованный мир». Выступления старух под красными флагами казались курьезным пережитком.
Но магия в очередной раз не помогла, и теперь, наблюдая, наряду с концом постмодернизма на Западе, агонию едва родившегося, ущербного и неуклюжего русского постмодерна, мы видим, как знаки обретают плоть и слова опять получают смысл. Че Гевара все меньше ассоциируется с обложкой книги Пелевина, звезда все меньше воспринимается как атрибут китчевой красноармейской шапки с Арбата, а если кто-то носит, например, футболку с серпом и молотом, это значит, он, скорее всего, более или менее сознательно разделяет социалистические идеалы, а, возможно, готов бороться за них.
Также выяснилось, что России не вытравить из себя напоминаний о революции, страна буквально испещрена ими повсюду, в тысячах маленьких и больших городов по-прежнему тысячи улиц Ленина, Маркса и т.п., и это перестает восприниматься как обычная пропагандистская формальность. А возвращение старых имен, совпав в 90-е годы с прокламируемым властью возвращением в «Россию, которую мы потеряли» через голову злокозненного советского недоразумения, потеряло вескость – за милыми старинными именами зачастую встают совершенно гнусные реалии. Я прожил детство на улице Карла Маркса, а теперь ее название всегда будет связано с Басманным судом, и от бывшего «Проспекта Маркса» (выход к ГосДуме РФ) все больше исходит душок охотнорядских торгашей-черносотенцев. Пример другого рода – безобидное древнерусское название «Лубянка» так жестоко перекодировано советской властью, что теперь незачем менять его обратно «на площадь Дзержинского» – все равно ассоциация одна и та же.
Конечно, и советская топонимика – не подарок: для одних она чересчур отдает бюрократическим застойным духом, для других – зловещим, революционно-террористическим. С серпом и молотом и звездой у всех тоже самые разные ассоциации, да и в красном цвете знамени нет ничего особенно радужного - это, как известно, цвет крови, пролитой в боях за свободу. Ясно одно, «пройтись по Абрикосовой, свернуть на Виноградную» точно не удастся. Реальное или виртуальное путешествие по пространству бывшей Советской России сейчас - это неизбежно путешествие по живой истории. Революционные символы обретают свои первичные, неискаженные смыслы и проецируются в будущее, становясь атрибутами живой истории и живой борьбы – потому что задачи, которые пыталась решить революция, с не меньшей силой стоят перед Россией сегодня.
Поэтому не так важно, где будет лежать Ленин, где будут или не будут сидеть олигархи и будет ли в России улица Колчака. Важно, произойдет ли в России настоящий «левый поворот», достанется ли власть Советам, земля - крестьянам, а мир - народам. Невозможно закрасить или даже хотя бы слегка затушевать следы социального и культурного взрыва, происшедшего 88 лет назад и осевшего множеством частиц по всей России. Только добросовестное и рациональное осмысление этого события может вызвать равный по силе пассионарный взрыв, чтобы появились политики, философы, экономисты, художники, принимающие октябрь 1917-го как исходную точку, главное и неизбежное событие современной российской истории. Его трагизм, жестокость и величие не подвластны никакой отмене или переоценке, и при каждой попытке буржуазной реставрации революционные символы и топонимы будут загораться ярко-красными точками по всей стране.
|
|
