|
|
|
|
|
|
|
Кирилл
Медведев
"Знаток исторических изменений..."
Открыт сайт pasolini.ru
Отвергавший
«субкультуру», как правый, даже фашизоидный феномен, Пьер Паоло
Пазолини существует сегодня, в основном, в двух отдельных, иногда
пересекающихся субкультурах – гомосексуальной и синефильской. Такая
посмертная профанация грозит любому художнику, трагично, однако, то,
что её причиной стало самое ценное свойство Пазолини: его
разнообразная («ренессансная», как принято говорить) активность во
всевозможных областях и жанрах, а, главное, их органичная
взаимосвязь через политическую вовлечённость.
Если
разносторонняя мощь художников Ренессанса была связана с
восхождением буржуазии – молодого класса, смело осваивавшего мир, то
в 20 веке всем передовым художникам и философам стало ясно, что
прорыв к органичности, универсальности, реализму в искусстве и в
жизни – возможен только через конфликт с буржуазией, только через
разрыв - общий или частный, локальный – паритета с ней. Судьба
Пазолини – один из ярких и трагичных примеров такого разрыва.
Проиграла партия, частью которой он себя считал, проиграл класс,
чьим авангардом считала себя эта партия. Вместе с ними проиграл свою
битву за будущее художник - в результате чего воспринимается
сегодня, в худшем случае, как «режиссёр-педераст, снявший несколько
эстетских фильмов», в лучшем – как большой творец, наивно
увлекавшийся - как и многие современники - левой идеологией, от
которой теперь нужно отделять всё то великое и вечное, что он
породил. Конечно же, такие представления отражают не самого
Пазолини, а современную эпоху, предчувствие которой он изо всех сил,
иногда на грани истерики, пытался вербализировать в свои последние
годы. Сейчас мы знаем её основные черты: растворение политики в
частных формах, постмодернистский культ множественности и
разнообразия, затушёвывающий дальнейшее имущественное расслоение,
пролетаризацию (то есть, увеличение числа наёмных работников в
мировом масштабе - предсказанная Марксом монополизация и
концентрация капитала); отстранение масс от управления через
разнообразные варианты того, что Антонио Грамши называл
«гегемонией».
Одна из главных тем Пазолини - культурный
геноцид, исчезновения малых, диалектальных культурных форм: после
итальянского фашизма, проехавшего по ним своим имперским катком,
эстафету уничтожения принимает, по мнению Пазолини, глобальный
капитализм. (Собственно, отчасти с озабоченностью этой темой были
связаны изматывающие, но очень упорные отношения П.П.П. с
Коммунистической партией Италии, имевшей огромную поддержку среди
рабочего класса и пытавшейся, как большинство западных просоветских
компартий, выполнять, скорее, протекционистскую,
национал-сталинистскую функцию, с соответствующими представлениями о
норме, не вмещавшими гомосексуальность и другие свойства Пазолини.)
Частным случаем процесса унификации была для Пазолини судьба
фриульского - не родного, но с детства знакомого ему диалекта - из
чего и родился, как мы бы сейчас сказали, «проект» (занявший,
впрочем, огромную часть его жизни) стихотворчества на фриульском, в
котором, как и во всём, что делал П.П.П., совместились «эстетский»
формальный замысел, политическая концепция и лирическая одержимость.
Другая сквозная тема - расцвет и деградация римского
«люмпен-пролетариата», страстно любимого Пазолини, который считал
его носителем особой, ни с чем не сравнимой брутальной
аутентичности, и опять же, особого диалекта. Римскому
люмпен-пролетариату посвящён роман «Шпана», фильм «Аккатоне» и масса
стихотворений. (Как мы знаем, эта страсть оказалась для поэта
роковой. Если только отбросить политическую и другие версии его
смерти.)
Наконец, огромную реакцию вызывала у Пазолини
постепенно проявлявшаяся сторона революции 1968 года, о которой он,
впрочем, говорил с самого начала – бесконечное, внеисторичное,
авантюристическое требование индивидуальных «прав», «свобод»,
возможностей, удовольствий, в котором П.П.П. видел только искажённый
или вывернутый наизнанку лик буржуазии – потребительский, жалкий,
лицемерный, садистский - выведенный им в «Теореме», в «Свинарнике»,
и, в конечном счёте, в «Сало».
Все эти темы, которые
Пазолини «тянул» с сороковых годов, свиваются в единый
кульминационный клубок в начале 70-х – в связи с темой, как говорил
сам П.П.П., «неокапиталистического геноцида». Начало эпохе,
зарождавшейся в тот момент (сегодня её чаще всего называют
«неолиберальной»), в политическом плане положили два события - с
одной стороны, пиночетовский переворот в Чили, с другой – первый
экономический форум в Давосе, на котором впервые забрезжил курс на
расширение частного сектора в противовес завоеваниям «социального
государства» 50-х – 60-х. Таким же переломным стал и путч в Чили.
Хотя крайне правые военные перевороты весь 20 век помогали
вовлечению «неблагополучных» стран в орбиту НАТО, можно сказать, что
именно в этот момент, в начале 70-х, и именно в Чили капитализм
второй раз в 20-м веке прибег к спасительному крану в виде
(нео)фашизма, удержав противников системы от революционного разрыва
с ней. Именно поэтому Пиночет ненавидим сегодня левыми не меньше
Гитлера - и по той же причине Пазолини, искренне веря, с одной
стороны, в потенциал американской демократии, с другой, в своем
«Завещании» и других предсмертных текстах твердит о необходимости
найти «международных участников» неудавшегося итальянского путча
1964 года. Угроза неофашизма, висевшая над Италией в последние годы
жизни Пазолини, была тесно связана с началом неокапиталистического
реванша - именно в этой обстановке он создаёт свой последний, самый
скандальный фильм.
"Когда диаграмма власти уходит от
модели автократии, чтобы предложить дисциплинарную модель, при
которой она становится "биовластью" и "биополитикой" населения,
становится заботой о жизни и управлением жизнью, то новым объектом
власти вдруг становится жизнь. И тогда право постепенно отказывается
от того, что составляло привилегию суверена, от права на умерщвление
(смертная казнь), но при этом позволяет творить тем больше гекатомб
и геноцидов: не ради возвращения к стародавнему праву на убийство,
а, наоборот, во имя расы, во имя жизненного пространства, ради
улучшения условий жизни, ради выживания нации...» - это
размышления Делёза (из книги «Фуко», 1986 г.,) о новом синтезе,
новых взаимосвязях фашизма и капитала, которые десятью с лишним
годами раньше пытался нащупать в своих текстах и фильмах П.П.П.
(Другое дело, что не все уходят от модели автократии, далеко
не все отказываются от привилегий суверена, и консюмеризация,
«обуржуазивание», «биополитическая эксплуатация» одних неизбежно
предполагает пролетаризацию, исключение, прямую физическую
эксплуатацию других.)
Разные стороны наступавшей эпохи и всё
то, что ненавидел Пазолини, в 80-х идеально совместились в
Берлускони, этом хрестоматийном типе неолиберала: контроль над 90%
медиа-пространства страны, естественно, неотделимый от политической
власти, тесные связи с неофашистами, и, в результате, «политика» как
легитимная фашизоидная манипуляция телом общества через монопольную
сеть медиа-каналов. Впрочем, как пишет профессор Римского
университета А.Болаффи в сборнике «Италия Берлускони, Италия против
Берлускони»:
Было бы слишком просто искать причины успеха
Берлускони лишь во всевозможных манипуляциях и сводить все к
всесилию телевидения. В действительности Берлускони несомненно
представляет значительную часть, буквально почти половину,
итальянского населения. И тесная связь между ним и его избирателями
имеет глубокие культурно- исторические корни. Берлускони воплощает
собой укорененный среди итальянцев менталитет: он убежден, и тут
речь идет почти об убежденности верующего, что положение человека в
обществе создает сумма его успехов в частных делах. Исходя из этого,
можно не гнушаться собственного эгоизма, скрываемых другими животных
чувств и "хищнических инстинктов", давать волю своим страстям и,
заботясь о своих интересах, нарушать этические и юридические нормы
гражданского общества.
Речь идет, не в последнюю
очередь, об итогах «исторического компромисса» середины 70-х,
обозначившего конец политической и культурной истории КПИ, в
результате чего одна – вышеописанная – Италия, победила другую:
пролетарскую, левую, социалистическую Италию, тридцать лет
вдохновлявшую и разочаровывавшую Пазолини.
Собственно,
разные стороны неолиберальной парадигмы раскрывает и сегодняшний,
национал- либеральный режим в России, который, на фоне недовольства
своим излишним/недостаточным национализмом/либеральностью, пытается
перевести страну (стоящую, как Италия во времена Пазолини, одной
ногой в Третьем мире) в «неокапитализм» с его фатальными
противоречиями, неизбежно порождающими как новую (фашистскую)
реакцию, так и новое (левое) сопротивление. Благодаря такому
сходству многие феномены (например, архетипический,
проанализированный Пазолини сценарий превращения контркультурной
молодёжи в уныло-реакционных клерков, опору системы: «из хиппи в
яппи») узнаются как свои и помогают иначе понять ситуацию. Верно и
обратное – благодаря неизбежным историческим возвратам, скачкам и
наложениям у нас есть возможность увидеть П. П. Пазолини не в
выморочно субкультурном, а в исторически реальном контексте, в
порождённом и прожитом им самим образе марксистского
еретика/ортодокса, который
умеет думать, а не
философствовать,
у которого хватает гордости
не только на то,
чтобы оставаться знатоком
(самым открытым и
отверженным)
исторических изменений, но и на то,
чтобы быть
прямо и безнадежно
заинтересованным в них.
pasolini.ru/intenditore.html
| |
