Кирилл Медведев
Возможна ли «культурная революция сверху»?
Время от времени власть судорожно задумывается о культуре. Выплыл даже термин «культурная революция» - по крайней мере, осознается необходимость прорыва, выхода на новый культурный уровень, соответствующий претензиям России на статус «цивилизованного» и «демократического» государства.
Одна и та же задача решается по-разному решается в разных сферах. Можно выделить сознательную политику власти и некоторые «естественные», экономические процессы, которые играют на ту же тенденцию.
Что касается сознательной политики, то здесь, помимо прямого давления (вспомним вызов рок-музыкантов к Суркову), практикуются и более тонкие, вне прямой связи с идеологией, способы воздействия. Например, особая система грантов - привлекаются довольно молодые, модные и влиятельные деятели культуры - актеры, музыканты, режиссеры, которые, в свою очередь, выдвигают претендентов на «президентские» гранты и стипендии. Тем самым формируется лояльное культурное лобби, поле, в котором элитарная прослойка художников могла бы чувствовать себя достаточно вольготно, иметь большие возможности и каналы для самовыражения и т.п. Это пример сознательной культурной политики, вырабатываемой в Кремле.
Однако тот же самый процесс имеет стихийную, как бы «естественную» - экономическую сторону. Например, в последние несколько лет в России наблюдался явный расцвет книгоиздания. Это связано с тем, что деньги, скопившиеся у прослойки крупной буржуазии, начали – с теми или иными целями – вкладываться в эту сферу. С одной стороны, трудно сетовать - благодаря этому вышло очень много самых разных книг. (В том числе, «вредных», «левацких», «подрывных» и тому подобное.) Однако есть и обратная сторона. Как известно, имеет место чудовищно неравномерное распределение капитала. Мелкие издательства, в том числе и те из них, которые пытаются выдерживать ту или иную внятную идейную линию, не выдерживают конкуренции и либо гибнут, либо поглощаются крупными издательскими корпорациями. Эти, в свою очередь, издают все, от Стюарта Хоума до пособий по пчеловодству, осваивая новые и новые сферы, ниши, отметая любые ограничения, принципы, границы и т.п.
Происходит девальвация - каждое отдельное произведение, вроде бы не теряя своей художественной ценности и других свойств, попадает в систему координат, принципиально уравнивающую высокое и низкое, левое и правое, философию и беллетристику, политику и кухню - национал-сталиниста Проханова с социалистом Кагарлицким, а их обоих - с Ильей Стоговым и Оксаной Робски, а последних – еще с какими-нибудь продуктами потребления. Нет ничего нового и шокирующего в том, что любая книга, как и любое произведение искусства, может быть прибыльным товаром, либо косвенно участвовать в извлечении прибыли. Просто благодаря общей дикости и уродству российского олигархического капитализма хорошо видны некоторые механизмы: вкладывая деньги в культуру, лояльная крупная буржуазия, сама того не осознавая, работает на себя еще и идеологически - искусство сводится к функции модного развлечения или келейного интеллектуального действа, никоим образом не покушающегося на заведенный порядок вещей.
Конечно, не все так однозначно. Идет борьба, в том числе и борьба антибуржуазных книг с буржуазной реальностью. Просто эта борьба усложняется тем, что идеи, заложенные в книге, борются не только с действительностью, против которой направлены, но и с культурным контекстом, порождением которого являются. Книга, как продукт и сумма конкретных социокультурных условий, начинает влиять на произведение, то есть на текст, имеющий собственную, «вневременную» ценность, и зачастую подавляет его.
Долго, конечно, это не может продолжаться. Произойдет перенасыщение (оно уже происходит) и упадок книжного рынка или пресловутое обрушение цен на нефть - и только тогда станет ясно, для кого из читателей оказался реально полезен книжный бум рубежа веков, а у кого в голове так и осталась бессмысленная каша из Проханова, Лимонова, Крусанова и Стогова.
Забавно, что два способа обращения с культурой соответствуют двум вариантам развития России в рамках неолиберального курса - «либеральному» и «силовому». В этом смысле, гонения на Сорокина, «списки запрещенных книг» и т.п, с точки зрения «либеральной» логики, – какие-то нелепые судороги, осечки, издержки неэффективного репрессивно-бюрократического мышления. Зачем запрещать «подрывные» книги, выходящие максимум трехтысячным тиражом? Зачем ограничивать Интернет, если люди, после известия о том, что у солдата сами собой отвалились ноги, не пойдут и не разгромят Министерство Обороны, а мило и цивилизованно спустят пар в Живом Журнале? Это те «лучшие», «цвет нации», у которых есть Интернет и Живой Журнал, остальным же будет предложен Петросян и сериал «Дом-2» по телевидению, и для них будут изобретаться все более изощренно-убогие зрелища. И Петросян, конечно, никуда не денется, потому что вместо него потребовалось вывести бы десяток других, чтобы удержать народ у телевизоров.
В современном искусстве тоже достаточно стихийно происходят схожие процессы. К удовольствию галеристов и художников, формируется российский арт-рынок. Работы производятся для узко-профессиональной тусовки и пока небольшого, но увеличивающегося круга коллекционеров, которые мало что понимают, но имеют при себе экспертов, советующих им, какие произведения было бы престижно и перспективно иметь в коллекции.
Востребованы молодые художники, и, хотя существуют диктуемые рынком приоритеты (скажем, в данный момент, картины больше востребованы, чем инсталляции или фото), но, в целом, художник, живущий в системе contemporary art, достаточно свободен - он может идти на самые «смелые» эксперименты, и, если он будет настаивать на них и умело подавать, тогда, благодаря его упорству, а также (в первую очередь) возможностям его галериста, на него найдется спрос. Поскольку рынок требует новинок, то в этом мирке, конечно, тоже необходимы «новые формы», и даже «революции», однако эти новые формы художники вырабатывают в тонком и напряженном взаимодействии НЕ с аудиторией (которой до сих пор фактически нет), и даже уже не друг с другом, а с хозяевами-галеристами и богатыми покупателями.
Однако, старый тезис «если ты не займешься политикой, политика займется тобой» подтверждается в очередной раз, и на «независимое искусство» тоже находится спрос со стороны власти. Пример - Московское Биеннале-2005, все разнообразие которой власть снабдила единым месседжем: «посмотрите: у нас все как у людей, мы уже не затхлая советская бюрократия, мы продвинутые либералы, поддерживаем смелое, актуальное, критическое искусство - вот оно». (Факт проведения главной экспозиции в музее Ленина тоже можно расценить как символ «расставания с прошлым».) Другой пример - «Россия-2», очередная политтехнологическая клюква Марата Гельмана.
Немудрено, что реакция «обывателя» на современное искусство остается крайне агрессивной. Причины в следующем - средний российский человек ощущает, что в последние пятнадцать лет его как-то сложно и многоэтапно, иначе не скажешь, наебали. Поэтому, если в Европе современное искусство, при всем неоднозначном отношении к нему, все же воспринимается большой частью общества как некий общественно-полезный критический инструмент, то в России оно воспринимается как часть этой большой наебки - перераспределения собственности, например, рабочего, проработавшего сорок лет, в пользу художника, выставившего дерьмо в баночке.
С театром или музыкой немного иначе - у этих искусств есть возможность апеллировать к «объективным» критериям – зрелищности, мастерства, а, следовательно, и к традиционным клише типа «гению все можно», «жизнь коротка, искусство вечно», «Микеланджело тоже работал на заказ» и тому подобное. Все это старинные максимы уже давно перестали порождать надрывно-трагическую рефлексию («совместимы ли гений и злодейство?!»), а просто используются как оправдания банального конформизма и ангажированности.
Предприимчивые художники, попавшие в тот или иной благоприятный контекст, не видят ни возможности, ни необходимости выхода за его пределы - соответственно, невозможен отстраненный анализ, невозможны какие-либо задачи, кроме личных карьер и «индивидуальных проектов». (То же самое мы наблюдаем в социальной сфере - поощряется культ предприимчивости, «свободной конкуренции», «здорового индивидуализма» - капитал разделяет и властвует, маня каждого феерической личной карьерой, но забывая упомянуть о том, что «побеждают лучшие», «в будущее возьмут не всех», «общество делится на начальников и подчиненных».)
Речь, в самом деле, идет об этакой ползучей «культурной революции» на деньги крупного бизнеса, сросшегося с властью. Художников можно понять – большие амбиции требуют крупных денег, и поддержка властного капитала помогает реализовывать зачастую сложные и продвинутые проекты, вроде бы развивающие вкус, кругозор, эстетическую, а значит, и любую другую «толерантность». И какая, вроде бы, разница, на чьи деньги и под чьей «крышей» сделан шедевр?
Между тем, если художники в самом деле хотят быть «культурными революционерами», то им придется расстаться с некоторыми комфортными и выгодными представлениями. Например, смириться с тем, что предмет искусства это не «вещь в себе», извлеченная из иррациональных глубин подсознания и имеющая ту или иную непреходящую символическую (и производную от нее материальную, или наоборот) ценность, а, скорее, что-то вроде зеркального шара или многогранника, отражающего реальность, мерцающего, вспыхивающего или гаснущего под воздействием тех или иных социальных, культурных, политических контекстов и ситуаций. И объект, показанный на эклектичном официозном мероприятии сильно отличается от того же объекта, показанного на продуманной и политически внятной выставке. Книга, изданная в «АСТ» - далеко не то же самое, что книга, изданная в «Гилее». Афоризм или двустишие на биллборде - это рекламный слоган и больше ничего. Чтобы понять это, нужен минимум абстрактного мышления, или просто элементарное эстетическое чутье художника, направленное не только на само произведение, но и на свойства контекста, и на собственную позицию в целом.
Речь, конечно, идет не об уходе «в подвалы» и тем более не о каком-то специальном идеологизированном искусстве. Культурная революция, как действительно назревший скачок общества, освобождение от позднесоветско-новорусско-имперского убожества, от стадной политической апатии в сочетании с уродливым тупиковым индивидуализмом, возможно только как прорыв в постижении социальной реальности (в том числе, роли капитала в ней). Прорыв, приносящий возможность солидарного политического действия. Для художников и интеллектуалов это означает - культурная революция, как и социальная, возможна только снизу, только как радикальное осмысление и переустройство контекста. Насколько решительно происходит это осмысление и переустройство – в этом состоит эстетическая смелость и самостоятельность художника.
Иначе искусство, каким бы формально «смелым», «актуальным» и «независимым» оно ни было, будет по-прежнему только игрушкой или орудием в руках коррумпированных элит.
|
