|
|
|
|
|
|
|
Кирилл Медведев
О видах борьбы с антифашизмом
Любой праздник имеет двусмысленную природу: для одних это возможность
ощутить солидарность по тому или иному поводу, для других – укрепить и
продвинуть свою версию истории. Для третьих – солидаризироваться с этой,
обычно официальной версией. Для нынешней российской власти Великая
Отечественная война – это, прежде всего, возможность утвердить легенду,
в которой самые разнообразные российские правители – такие как Иван
Грозный, Пётр I, Николай II, Сталин, Путин – существуют вместе, в единой
системе координат: все такие разные, но все – НАШИ. Неудивительно, что в
62-ю годовщину победы над фашизмом слово «фашизм», как и многие
производные от него, такие, как «антифашизм», «фашистская угроза»,
«борьба с фашизмом» и т.п. окончательно утратило какой-либо смысл,
превратившись в идеальную пропагандистскую фикцию.
Фашизм в 20-м веке, как известно, складывался из нескольких составляющих
– элитарная культурная мода, растерянность и «национальное унижение»
мелкой буржуазии, страх крупного капитала перед рабочим движением… С
одной стороны, предпосылок для соединения всех этих факторов в одной
точке сегодня нет. Но верно и то, что призрак фашизма бродит сегодня по
Европе в разнообразных формах - это и восточноевропейское «освобождение
от советского прошлого», и использование антифашистской риторики для
борьбы с оппозицией в России, и общеевропейское наступление на
социальные гарантии, на всеобщее образование, на профсоюзное движение,
то есть, на основы солидарности, спасающие общество от атомизации и
фашизации.
События в Эстонии - искра того «национал-либерального» мифа, который
имеет сегодня очаги по всей Европе. В его основе – мечта о моноэтничной
буржуазной демократии, желательно без диких и варварских меньшинств,
которые мешают цивилизованным европейским народам спокойно жить,
зарабатывать и тратить заработанные деньги. В России это выходцы с Кавказа и Средней Азии, во Франции – из бывших
колоний, в Эстонии – «русскоязычное население».
Одни «живут за наш счёт»,
другие «не уважают наших традиций», третьи – «отравляют европейский
воздух духом совка». Звенья этой цепи - победа Саркози во Франции,
политика либерал-националистического блока в Польше, выходки
правительства Ансипа в Эстонии.
Страны Балтии пытаются вернуться в то пасторальное
буржуазно-демократическое прошлое, которое они сначала обрели в
результате революции 17-года, потом потеряли в результате передела
Европы конца 30-х. Разумеется, можно признавать право независимого
государства на раскапывание могил и перенос памятников, можно оплакивать
разгромленные витрины Таллинна, можно (и нужно) признавать чудовищные
сталинские депортации. Но всё это не отменяет главного вопроса,
актуализированного в том числе последними эстонскими и французскими
событиями, а именно – о какой будущей Европе, собственно, идёт речь? О
Европе, где этнические меньшинства воспринимаются как «шваль» (любимое
слово нового президента Франции), не вписывающаяся в местный культурный
и экономический порядок, которую нужно частично депортировать, частично
усмирить или задобрить ради покоя и благополучия лояльного электората, а
потом ещё обвинить в иждивенчестве? Или кто-то видит впереди другую
Европу?
Второе рождение переживает сегодня теория Энгельса о том, что запоздалое
конструирование национального самосознания всегда реакционно. В этом
смысле маленькая Эстония представляет не столько реальную опасность,
сколько симптом. В основе новой эстонской идентичности лежит психология
«маленького человека», бюргера, для которого, конечно, и фашисты и
коммунисты одинаково плохи, но «фашисты не высылали в Сибирь и не
посягали на частную собственность». Речь не идёт том, что Эстония –
ужасное фашистское государство, как нам вещают розовощёкие сурковцы на
московских улицах. Речь идёт о том, что Эстония нормальное
неолиберальное государство. Эстония проводит жесткий приватизационный
курс, немало удивляющий её скандинавских соседей, и вышеописанный
бюргерский национальный миф конструируется в совершенно определённых
условиях – как инициатива активного националистического меньшинства при
равнодушно-аполитичной поддержке остального неолиберализированного
населения, ориентированного на свои частные задачи.
Это базовое противоречие, которое будет усиливаться по мере победного
шествия неолиберализма. Всё очевиднее, что, вопреки уверениям отцов
этого учения, для выгораживания того или из секторов «свободного рынка»
всегда мобилизуется та или иная идеология. Вариант той же самой модели
мы имеем сегодня в России, где увеличившийся слой преуспевающих
собственников почему-то вовсе становится не гарантом демократии, а,
наоборот, опорой путинского репрессивного «государства-корпорации»,
подводящего патриотическую базу под своё нервно-призрачное
существование. Трудно не задуматься о таких вещах, когда видишь
георгиевские ленточки, вьющиеся на дорогих машинах, или тертых в бизнесе
хозяев супермаркетов, отказывающихся от эстонских товаров. Какая
принципиальность, черт побери!
В России фашистская тема развивается по траектории, часто пересекающейся
с прибалтийской. С эстонскими событиями совпал окончательный запрет
Национал-Большевистской партии. Много лет НБП стояла в центре дискурса о
фашизме, порождая и провоцируя его – Эдуард Лимонов строил идеологически
и эстетически по образцу НСДАП и посвятил много страниц своей блестящей
прозы воспеванию нацистской эстетики и себя, прекрасного и
сверхчеловеческого, поднявшегося над жалким обывательским болотом.
Усилия НБП вкупе с разнообразными союзниками надолго убедили всех, что
никакой альтернативы неолиберализму кроме красно-коричневой (в случае
НБП - коктейля из евразийства, национал-социализма и устряловщины) не
существует. Последствия той эпохи, когда Лимонов был «хозяином
революционного дискурса» мы будем расхлёбывать ещё долго – пока даже
лидеры независимых профсоюзов признаются, что готовы вступать в
тактические союзы «с кем угодно», а «политика» по-прежнему ассоциируется
со способностью находчиво менять свои взгляды и лозунги в зависимости от
обстоятельств.
Между тем, борьбу с «прибалтийским фашизмом» под имперскими лозунгами,
которую долгое время практиковала НБП, продолжили сейчас «Наши» и Ко,
несколько дней легитимно терроризировавшие посольство независимого
государства под антифашистскими лозунгами (в ситуации, когда большинству
политических и гражданских организаций проблематично получить разрешение
даже на часовой пикет, а любые несанкционированные мероприятия жестоко
подавляются). В результате первоначальные колебания властей Евросоюза
(а, главное, многих его граждан) сменились твёрдой проэстонской
позицией. Это, безусловно, устраивает российскую власть, поскольку
провоцирует нездоровый патриотический подъём, облегчающий ей решение
собственных насущных проблем – изменение Конституции, третий срок,
продолжение экономических реформ, борьба с оппозицией... В этом смысле
дальнейшие правые демарши восточноевропейских властей, безусловно, на
руку правой российской власти.
Важно и то, что осада «Нашими» эстонского посольства подводит черту под
феноменом «акции» как формы спонтанного, внеинституционального –
художественного, гражданского, политического - высказывания, которая
больше десяти лет была актуальной и действенной в России (начиная от
радикальных художников заканчивая разнообразными шоу молодежной
оппозиции). Сегодня, когда власть может не только имитировать
политическую дискуссию в парламенте, но и поднимать десятки тысяч
студентов на «спонтанные» акции, эту страницу в истории российского
гражданского общества можно считать надолго закрытой.
Впрочем, события в Эстонии это признак не только местного и
общеевропейского политического кризиса, но и углубляющегося кризиса
европейского «гражданского общества», голос которого практически не
слышен за спекуляциями и «официальными заявлениями» политиков. Это в
первую очередь, касается Эстонии и России, хотя и Европе те же тенденции
налицо. Это естественно в ситуации, когда большинство интеллектуалов
как независимых единиц гражданского общества переквалифицируются в
«экспертов» на частной службе у политических или бизнес-структур, фондов
и корпораций, оказываясь всего лишь участниками банальной борьбы
идеологий, прикрывающих те или иные сегменты рынка. Поэтому вовсе
необязательно видеть в чём ни попадя тайные или явные симпатии к
фашизму. Если в американской прессе (не знаю насчёт учебников) можно
прочитать буквально «ВЕНГРИЯ, ОСВОБОЖДЁННАЯ ОТ ФАШИЗМА АРМИЕЙ США» (я
сам видел), то вполне логично, что для венгров советские памятники не
ассоциируются ни с чем, кроме «оккупации». Настолько же логично, что в
польском городе Катовице вместо памятника советским войнам будет
поставлен памятник
«настоящим освободителям Польши» в лице… Рональда Рейгана. Перефразируя
Шекспира и Маркса, «крот пропаганды совершает свою работу», и Вторая
Мировая война сохраняется сегодня в виде памятника битве добра со злом,
поданного в трагическом свете той или иной мифологии.
Трагизм истории, однако, не в том, что множество людей гибнет в борьбе с
неким иррациональным и абсолютным злом, а в том, что это зло
складывается из конкретных, ежеминутных и вполне познаваемых ошибок,
уступок, предательств, подлостей, поражений - за которые потом
приходится платить человеческими жизнями.
Поэтому картина Второй Мировой войны - как итога провалившейся немецкой
революции, панического страха Запада перед большевизмом, успешного
американского бизнеса в Третьем Рейхе, Мюнхенского сговора, сталинской
имперской политики и т.п. - не нужна сегодня никому из более или менее
крупных политических фигурантов.
Такими же лишними выглядят сегодня и ветераны этой войны – на фоне
официальных гробокопаний, ряженых эсесовцев, русских и эстонских скинов,
сурковских «антифашистов» и прочего морока кажется удивительным, что
есть ещё люди, которые видели живой фашизм и воевали с ним. Только они
доказывают сегодня, что фашизм реален, праздник 9-е Мая существует и
борьба продолжается.
|
|
